Чтение онлайн

Я заснул около трех, и мне приснился сон. Шекспир говорил, что мир снов таит всю силу жизни, и я верил ему. Каким-то образом сон позволяет нам увидеть ясно те самые вещи, которые в свете дня покрыты туманом. Я услышал, как со мной опять говорит отец, увидел его большие мускулы, напрягающиеся под фланелевой рубашкой, когда он тащил на амбарном крюке мертвого аллигатора десяти футов длиной. Он проткнул острием специального ножа толстую желтую кожу под шеей и разорвал ее обеими руками, так что надрез превратился в длинную красную линию, пробежавшую от пасти до белого кончика под хвостом.

"Я не видел его, нет, — сказал он. — Потому что я мыслю, как я, а не как он. Этот аллигатор не вылезает на бревно, когда голоден. Он прячется под опавшими листьями, плавающими у дамбы, и дожидается, когда большой жирный енот спустится попить".

Я проснулся на рассвете, нацедил кружку кофейного напитка, согрел молока в маленькой кастрюльке, подсушил несколько ломтиков хлеба на сковороде и позавтракал на палубе, пока небо заливал розовый свет, а чайки кружились и кричали над головой. Я всегда считал себя хорошим полицейским, но меня до сих пор поражало, как я порой не замечал очевидных вещей. Мой отец не умел ни читать, ни писать, но, охотясь или рыбача на болоте, он узнал больше, чем я за годы обучения в колледже и работы в полиции. Интересно, из него вышел бы лучший полицейский, чем я, если не брать во внимание, что он не любил правил, властей и людей, которые вели себя слишком серьезно. Но, может, это был его дар, как мне кажется; он высмеивал в людях серьезность и, как следствие, был не уязвим для них.

В семь тридцать я вышел из дома и вскоре был в здании Окружного суда Джефферсона, который открывался в восемь часов. Я нашел то, что искал, через полчаса. Меня по-настоящему трясло, когда я зашел в телефонную будку в коридоре, облицованном мрамором, и набрал номер начальника Фицпатрика в ФБР.

— Мне известны координаты публичного дома, принадлежащего Ларри Уайнбюргеру, — сказал я.

— Да что вы? — ответил он.

— Именно так.

Он не ответил.

— Это тот, о котором упоминал никарагуанец на пленке, — продолжил я. — Полагаю, вы слушали кассету.

— Да.

— Он находится в округе Джефферсон, недалеко от Баратария-роуд. Я искал его в делах окружной конторы. И вот что меня поразило: почему такому хозяину трущоб, как Уайнбюргер, захотелось купить себе публичный дом? Деньги на недвижимость у него появляются не от богатых клиентов. Такой парень, как Уиплэш, не приобретает в собственность ничего, что не дает высокий и немедленный оборот. Поэтому я проверил дела по аренде в офисе архива гражданских дел. Закон не требует от кого бы то ни было записывать арендованное помещение в свою собственность, но адвокат сделал бы это автоматически, чтобы обезопасить себя.

— Не могли бы вы объяснить мне, почему вам так необходимо поделиться этими сведениями с нами?

— Что?

— Кто дал вам разрешение на этот чудесный звонок? Почему дело человека, возложенное на вас, вы перенаправляете нам для исследования?

— Вы хотите получить информацию или нет?

— Мы вчера днем опечатали это место, а вечером выписали ордер на арест Уайнбюргера. Сегодня утром у него появился бешеный интерес к поиску свидетелей со стороны защиты.

Я почувствовал в полуосвещенной телефонной будке, что кожа на моем лице натянулась, как будто ее кто-то ущипнул. На том конце провода секунду было тихо.

— И что оказалось внутри?

— Это, вообще-то, не ваше дело, лейтенант.

— Мое. Вы знаете, что мое.

— Множество модификаций автомата АР-15, амуниция, медицинские принадлежности и — хотите верьте, хотите нет — самолет береговой охраны «Бич-Кинг-Эйр-Би-200», оборудованный подставками для электронного надзора.

— В атаку выступает кавалерия, — сказал я.

— Мы многого добились.

— Что насчет Эбшира?

— Играет на второй базе за команду «Доджерс», правильно? Взять будет легко, Робишо.

— Вы никогда не добьетесь успеха с таким сердцем и такой головой.

— Прежде чем положить трубку, позвольте кое-что добавить. То, что вы сделали, совсем неплохо для парня вне игры. И вы были большим другом Сэму Фицпатрику. Не думайте, что мы это не оценили. И наконец: надеюсь, это последний мой разговор с вами.

Так я и не узнал, какие планы в отношении генерала у них были, если вообще были, но знал, что должен встретиться с ним. Он мне, безусловно, не нравился, но я чувствовал своеобразное сходство между нами. Я ощущал, что в архиве «Таймс-Пикаюн» узнал о нем то, что большинству людей никогда не понять. Подобно тем солдатам Конфедерации, похороненным на лужайке дома Джефферсона Дэвиса, некоторые люди обращаются с исторической реальностью как со своей собственностью. И еще я знал, что иногда удается вырваться от тигра, посмотрев ему прямо в светящиеся, оранжевые в крапинку глаза.

После обеда я навестил Джимми в больнице. Его уже выписали из интенсивной терапии, и шторы на окнах в его комнате были раздернуты. Солнечный свет бил внутрь сквозь вазы с розами, гвоздиками и георгинами, стоявшие на подоконнике и туалетном столике. Медсестры приподняли его на подушках, и, несмотря на то что один глаз был перевязан, а лицо — серого цвета, он уже был в состоянии улыбнуться мне.

— Через несколько недель мы уже будем ловить зеленую форель, — сказал я.

Он что-то зашептал, и мне пришлось сесть на край кровати и наклониться к нему, чтобы разобрать слова.

— Je t'aime, frere [32] , — произнес он.

Я не сразу ответил ему. Это было не обязательно. Он знал, что я люблю его так же сильно, как он меня, так, как только двое мужчин могут любить друг друга. Я взял стакан с водой и соломинкой и помог ему напиться.

— Сегодня останется навсегда, Джим, просто будет становиться все лучше и лучше, — сказал я.

Его рот был похож на клюв, когда губы сжимали соломинку.

Я вышел из больницы и поехал отвозить арендованную машину обратно в компанию «Хертс», в ее офис в центре города. Больше пользоваться ею я позволить себе не мог. Я понимал, что если меня восстановили на работе в управлении и в правах на кредит, я куплю себе новый автомобиль. А если не восстановили, в любом случае наступит время прощания с прошлым и поиска новых перспектив. Выбор был всегда. Я помнил самый худший день в моей карьере игрока. Мы с женой приехали отдыхать в Майами, и я в первый же день к концу девятого забега на скачках в Хай-лее спустил шестьсот долларов. Я сел на пустеющей трибуне, вокруг моих ног были разбросаны десятки порванных двойных билетов, холодный ветер гнал по дорожкам обрывки бумаги, а я старался не смотреть в разочарованное, рассерженное лицо жены. Потом я услышал напряженный рев мотора маленького самолета над головой и, взглянув в серое небо, увидел биплан, тянувший длинный транспарант с надписью: «ЗАРАБОТАЙ НА СОБАЧЬИХ БЕГАХ СЕГОДНЯ ВЕЧЕРОМ В БИСКАЙНЕ». Даже у проигравшего есть будущее.

Я сел в трамвай, который шел от Сент-Чарльз-авеню до Гарден-Дистрикт. Как было чудесно прокатиться по бульвару под галереей из деревьев, сидя у открытого окна, слушая стук колес по рельсам и наблюдая игру света и теней на своей руке. На каждой остановке в тени дубов и пальм стояли в ожидании черные и белые работяги, студенты колледжей, черные подростки продавали с велосипедных прицепов брикеты мороженого и снежные рожки, и придорожные кафе, стоявшие перед гостиницами, уже начали заполняться посетителями, пришедшими на ранний ужин. По какой-то причине каждый день в Новом Орлеане казался праздником, даже когда нужно было работать, и не было лучшего способа насладиться им, чем ехать по бульвару в грохочущем трамвае с открытыми окнами, который бегал по этим самым рельсам с начала века. Я смотрел на проплывающие в окне довоенные дома с прямыми и витыми колоннами, раскидистые дубы, с которых свисал испанский мох, маленькие дворики с железными воротами и белеными кирпичными стенами, листья пальм и банановых деревьев, которые бросали тень на старые, потрескавшиеся от корней дорожки. Затем мы пересекли Джексон-авеню, и я вышел на своей остановке, выпил в кафе «Катц-энд-Бестхофф» кока-колы с лаймом и пошел по коротенькой, мощенной камнями улице к дому генерала в Притании.

У главных ворот я помедлил. Сквозь ряд магнолий, посаженных вдоль забора, я увидел его, сидящего за белым железным столиком в боковом дворике. Он чистил апельсины и авокадо, складывая их в чашку. На нем были только сандалии и шорты цвета хаки, а рубашки никакой не было, и загорелая кожа была вся в пятнах света, пробивавшегося сквозь крону дуба над его головой. Под мышками виднелась сеточка морщин, какая бывает у стариков, но тело было все еще крепкое, руки двигались сильно и уверенно, когда он очищал фрукты. Под рукой стояла пепельница с сигаретой в мундштуке и бутылка вина, заткнутая пробкой. Он откупорил бутылку, налил вина в маленький бокал, и тут его глаза встретились с моими.