Неопознанная педагогика. Адыгея. Черкесские сады, или Плач под лезгинку
Шрифт:
Мы проезжаем место, где текла река Псекупс.
– Псы – вода, псэ – душа, «псэ хэчыгъ» – умер, можно перевести, – говорит Махмуд, – «ушла душа» вместе с рекой, со всем тем… А у абхазов душа – апсуа. – Абхазский язык более древний, а языковая группа у нас одна.
Он рисует в тетрадке, чтобы мне было понятней: вот тут Абхазия, а тут Геленджик, Новороссийск, территория Сочи, прибрежные черкесы… Туапсе закрывают от ветра долины двух рек. Язык имеет два смысла – орган и речь. На адыгском язык как речь – бзэ, а гу – сердце как орган, бзэгу – сердце языка. Это его смысл, как органа речи…
Разные источники сходятся на том, что в первой половине девятнадцатого века численность адыгов вряд ли была ниже миллиона человек. Все русские и иностранные авторы первой половины XIX века отмечали, что земли адыгов были густо заселены и обработаны. Английский офицер, проехавший в 1836 г. вдоль берега моря от Адлера до Анапы, в своих «Известиях из земли черкесов» писал:
«Плодородные земли на каждом шагу возбуждали наш восторг, и мы должны были удивляться населённости края и множеству селений».
Многочисленные аулы, «белые домики которых виднелись среди фруктовых деревьев», зафиксировал примерно в те же годы Джеймс Белл.
А ведь это было ещё в начале вторжения.
К лету 1866 г., через четыре года после депортации горцев, когда практически все бывшие аулы и сельскохозяйственные участки заросли молодым лесом, завершены были отчёты государственных комиссий по колонизации края. В них отображена картина ещё недавно существовавших террасных полей, садов, виноградников, выгонов для скота, покосов, сохранившихся местами остатков жилых и хозяйственных построек, кладбищ… По этой лоскутной, разорванной картине мы можем, тем не менее, судить о существовавшей ещё недавно реальной.
Люди жили и трудились повсюду.
Нагорная терраса между реками Псезуапсе и Туапсе была хорошо расчищена и, судя по состоянию лесов и пахотных полей, как отмечали члены комиссии, «население жило здесь повсеместно». Средняя терраса была густо заселена и обрабатывалась под посевы кукурузы и проса.
Горные склоны реки Кичмай, особенно, с правой стороны, «почти сплошь покрыты хлеборобными участками».
Приморская терраса была бедна лесом, что говорило об активной хозяйственной деятельности людей. Здесь находилось больше всего фруктовых садов.
Всё пространство между прибрежными ущельями было покрыто полями и садами. Бывшие аулы располагались террасами по склону хребта, на плоскогорье, на возвышенных полянах, плато, где был здоровый климат и людям не угрожали наводнения, по ущельям, притокам рек, край был густо населён…
Читаешь сухие сведения по исследованию земель от чиновников захватившей эти земли империи, и никак не можешь понять, поверить в происшедшее – ведь это не индейцы майя, и не испанские конкистодоры, уничтожившие древнюю цивилизацию, – это свидетельства недавней (лишь полтораста лет прошло) русской истории, которую мы не помним, не ужасаемся, не рвём на себе волосы, а продолжаем врать про неё следующим поколениям и гордиться!
После шестидесятых годов XIX века край скукожился. Адыгов осталось пять процентов. О былом величии напоминали только горы, ледники и снежные вершины Кавказа, древние курганы и загадочные, сложенные из каменных плит домики с отверстием для карликов, попадающиеся в густых зарослях черкесские сады…
Что произошло? Как это могло случиться?
И я думаю, что рассказать об этом далёкому от Адыгеи и её истории читателю необходимо.
Да и близкому нужно помнить.
Глава 2
Черкесский Карамзин
Тени прошлого
Попытка Хан-Гирея
Согласно Андрианопольскому договору 1829 года, турки уступили России земли кавказских горцев, которыми никогда не владели. Русское правительство хорошо понимало, что договор «был только буквою, которую черкесские племена не хотели знать». Вопрос заключался в том, как сделать, чтобы «узнали».
В 20-30-е годы XIX века строились разные планы присоединения Черкесии к Российской империи. Среди них были и мирные.
…Изображение «черкесского Карамзина» (так, полушутя, называл его Николай I) преподнёс мне адыгский архитектор, автор монумента, на котором, среди героев, пророков, простых горцев – фигура этого малоизвестного сегодня в России человека по имени Султан Хан-Гирей. На портрете – знакомый по литературе тип светского молодого человека первой половины XIX века, гордый профиль и нос с горбинкой выдают кавказское происхождение.
За свои тридцать четыре года, – короткая, как у Пушкина, Лермонтова жизнь (Хан-Гирей из этого времени, и даже внешне чем-то похож на них), – он успел сделать столько, что навсегда вписал своё имя в черкесскую и русскую историю.
Родился в 1808 году. Его отец, Махмед Крым-Гирей, был князем. Предки происходили из дома крымских ханов, но поселившись среди адыгов, ассимилировались, сохранив от прошлого лишь имена. Султану было двенадцать лет, когда по завещанию отца его отправили в Тифлис, под опеку главнокомандующего генерала А.П. Ермолова. Тот обратил внимание на выдающиеся способности мальчика и после окончания гимназии направил его в Петербургский кадетский корпус, лучшее в то время военно-учебное заведение России.
На долю молодого человека выпало участие в русско-персидской и русско-турецкой войнах, из которых он вышел поручиком с боевыми наградами. Состоял в адьютантах главнокомандующих А. С. Меньшикова и В.А. Перовского, участвовал в военных действиях во время «революционного мятежа» в Польше.
В 1837 году молодому Хан-Гирею присваивается чин полковника.
Он вращается в высших кругах общества, приближен к государю… Народный писатель Адыгеи Машбаш описывает встречу с Хан-Гиреем известного редактора Н. Греча. «Слушая Хан-Гирея и пристально глядя на него, Н. Греч думал: "Да, крепкий орешек прислал мне в подарок А. Х. Бенкендорф. Умён, образован, тонок – просто так не возьмёшь, да ещё смотри, как бы самому не попасть в его силок. И вот ведь тут какая штука – этот черкес не только сам, лично, охраняет Императора, под его командой горский полуэскадрон. Охрана!"».
Ему двадцать девять лет. Перед ним блестящее будущее…
Это был прекрасно образованный, талантливый, многообещающий человек. Великолепно знал русскую, зарубежную историческую и художественную литературу. Был в курсе новейших открытий, философских течений. В совершенстве владел четырьмя языками.
Хан-Гирею не был чужд светский образ жизни. Бывал в домах петербургской знати, вращался в литературных кругах столицы. Был знаком с востоковедом О. И. Сенковским и разговаривал с ним на арабском… А когда уезжал в родную Черкесию, погружался в духовную культуру народа, изучал, собирал материалы по этнографии, фольклору, истории. Они легли в основу его повестей и очерков, некоторые из которых печатались в знаменитом «Нашем современнике», «Русском вестнике». Готовил фундаментальный труд «Записки о Черкесии».