Чтение онлайн

— Твое место верхнее. — Шабанов вздохнул. — Что, не нравится, что верхнее?

— Какая мне разница.

— Ну и ладно, живи дальше. Пока не уходи никуда, начальник отряда вызовет. Слушай, почему ты вернулся?

Что было отвечать? И ответил:

— На черта оно сдалось, вкалывать! Пускай там паиньки ишачат, которые перевоспитанные. Здоровье поберечь надо.

Осклабился в ухмылке, повторяя слова Ошуркова, и самому стало противно. Тужилин ничего не сказал, пожал плечами. Было около трех часов, отряд собирался на смену, на возвращенцев не обращали внимания. Прибежал расторопный Ошурков.

— Я чаю достал, айда чифирнем с приездом.

Этому все равно, что свобода, что колония. В колонии еще и лучше — думать не надо, за него все обдумано.

— Не хочу, — сказал Шабанов. Тут его позвали к начальнику отряда.

— Осужденный Шабанов явился! Здравствуйте, гражданин начальник! — бодренько доложил Шабанов и стал у двери — руки по швам, все по правилам и в то же время немного развязненько, как подобает возвращенцу типа Ошуркова.

— Здравствуйте, Шабанов. Садитесь.

— Слушаю, гражданин начальник!

Григорий всем своим видом, подчеркнутой послушностью, готовностью старался дать понять лейтенанту: опять я твой, командуй, начальничек, а мы порядок знаем — ваше дело перевоспитывать, наше дело вам подыгрывать, хе-хе.

Лейтенант молодой еще. Не вредный. Понапрасну не орет, всегда на «вы». Сейчас он, как и замначальника колонии, станет разводить… о доверии, которое не оправдал. Так ему положено, за то ему деньги платят. А возвращенцу Шабанову следует изобразить раскаяние.

— Честное слово, не ожидал вас, Шабанов. Уверен был, что не возвратитесь. Ведь вы не преступник.

— Осужден по статье, гражданин начальник.

— Знаю. Но по духу вы не преступник — вы любите работу. Не всегда мы на сто процентов уверены в тех, кого отпускаем на стройки, но в вас я был уверен. Потому что вы любите работу, любую работу. А хорошие труженики на стройках нужны, очень нужны. Шабанов, у вас такое замечательное желание работать на свободе, а вы лезете сюда. Не понимаю…

Лучше бы он бубнил про неоправданное доверие. А он вроде размышляет вслух. От его слов, а главное — тона, поверхностная грязца возвращенского форса стала осыпаться с Шабанова. Прав лейтенант, Шабанов любит работать. Врет и лицемерит сам Шабанов: мол, пускай дураки вкалывают…

— Почему вернулись, Шабанов?

— Так получилось…

— Само получилось? Без вашей воли?

Григорий маялся.

— Семью успели повидать?

— Не… нет.

— Жена не захотела приехать?

— Не отпускали с работы ее, к Новому году ждал.

— Значит, сегодня она приехала на стройку? С ребенком?

Лейтенант посмотрел на затянутое льдом окошко.

— Так.

Молчал.

— На алкоголика вы не похожи…

— Не алкоголик я! Гражданин начальник, в общежитии в соседней комнате один именины справлял. Немного я и выпил… Характер такой, если кто тронул, тогда…

— Он потребовал, чтобы вы прекратили ругань!

— Гражданин начальник! Ну так получилось, ну что теперь!

— Теперь женщина и ребенок в мороз идут из спецкомендатуры на вокзал.

Лучше бы говорил о неоправданном доверии.

— Гражданин начальник, хватит! Зачем мучаете? Не вернуть уж…

— Не вернуть. О будущем подумайте.

Слаб стал Шабанов, слаб. Шел к начальнику с форсом, а сейчас хоть бы не зареветь, черт!..

— Разрешите… идти.

— Вас мне жаль, Шабанов. Идите.

Пришел в отряд, скинул сапоги и метнулся на койку, нарушая тем порядок. Лицом в жесткую подушку.

Опять принес черт Ошуркова:

— Эй, дрыхнешь? Хочешь чифиру?

— Пошел ты, знаешь…

Все, придется завязывать с выпивкой… то есть поаккуратней пить. Только бы срок скорей дотянуть, еще год…

— А ну, айда работать, — это завхоз теребит. — Капусту разгружать с машины!

Внизу заругался возбужденный крепкой заваркой чая Ошурков:

— Мы с этапа! Я тебе кто, каторжник?!

— Больше некому, отряд на смену ушел. И для себя же…

Ошурков визгливо покрыл завхоза, замахнулся — и убежал, а Шабанов слез с койки.

— Шапку надень, а то мороз, — посоветовал завхоз Тужилин.

— Слушай, Тужилин, почему ты терпишь от всякой мрази, которая работы боится?

— А чего, по-твоему, делать?

— Разбей ему рыло, больше не станет.

— Нельзя. Запишут нарушение, а я надеюсь на досрочное…

_ — Ну, лейтенанту доложи.

— То без толку. Поговорит, тем и кончится. А Ошур-кову разговоры — что слону дробинка.

— В «шизо» таких надо!

— В штрафной изолятор — значит, запишут отряду нарушение. Много нарушений — лейтенанту втык. Начальник колонии не любит, когда есть нарушения, за это ругают его, видимо. Нет, не хочу я лейтенанта под выговор толкать, он парень правильный.

— Тогда терпи, завхоз.

— А ты как думал? Терплю. Положение хуже собачьего. Но хочу на досрочное по двум третям…

— Тьфу! Пойдем разгружать, что ли.

Шабанов принимал и передавал плотные подмерзлые вилки капусты. Порой сквозь зубы поругивал соседей: «Давай, давай, стоять холодно!» В работе ему полегчало. Но вскоре вновь засквозила обида на какую-то к нему несправедливость. Только что лейтенант доказал, что виноват он, Шабанов, и никто другой, да и сам он не находил, кого бы обвинить в несправедливости. Но обида скрипела зубами — на кого? на судьбу?

Ветер разметал облака, ночь посветлела — луна вышла. В промоинах облаков на черном небе колюче светились крупные звезды — колонийские звезды, не вольные.

Завтра Новый год.

Завтра Новый год. А сегодня предпраздничное настроение. И вообще Леньке Дедову надоело сидеть в номере гостиницы. Он тормошил Ордынцева, пока тот не отложил книгу:

— Пойдем, пойдем, все равно от тебя покоя нет.

Таким образом на вокзал они явились за час до своего поезда. Все, что полагалось сделать за трехдневную командировку, они сделали еще вчера и охотно уехали бы утренним поездом, но в предпраздничные дни с билетами туго. Ордынцев вчера вообще купить не смог. Тогда пробойный Ленька Дедов взял у него деньги— «а то мои финансы всегда кончаются не вовремя», — просиял у кассы обворожительной улыбкой, обол-тал молоденькую кассиршу и добыл два плацкартных до Нижнеречинска.