Чтение онлайн

Седобородый, но крепкий еще старик сидел на ковре, поджав ноги. Перед ним светился маленьким экраном транзисторный телевизор. Хозяин не проявил ни радости, ни удивления, лишь пробормотал приветствие и жестом пригласил садиться рядом. Ах, годы, годы… Леван со стоном валится на ковер, не в силах сесть по древнему горскому обычаю чинно и достойно — болят ноги, устали ноги. Ахмет, какой он стал, Ахмет! Старый совсем Ахмет, забыл законы гостеприимства, не встречает с почтением путников, в телевизор гляди г Ахмет. Ай, что делают с человеком годы!..

Саманюк тоже присел на полу. Подозрительно оглядывал комнату. Да и оглядывать нечего… Два крохотных оконца. Мебели нету. На полу ковры, на коврах подушки, хозяин сидит, телевизор перед ним. Чего там, в экране? Состязания по дзю-до. Ишь старый хрыч, глядит в экран, а у самого руки дергаются — «болеет». Лихой, видать, старикашка, азартный. Проводит он через границу?

Неслышно появилась женщина, в черном вся. Наверно, жена его, старикана. Бархатную скатерть раскинула, расставила перед мужчинами фрукты, сыр, лепешки. Ого, стаканы прет и кувшин. Саманюк ухватил кувшин, понюхал — вино. Ну ладно, за своих принимают, значит. Хозяин, косясь на телевизор, налил полные стаканы, поднял свой.

— Мир и благополучие гостям…

Но тут на экране черноголовый дзюдоист такую ловкую сделал подсечку противнику, что руки-ноги Ахмета дернулись-дрыгнули, вино расплескалось.

— Ты видел, Леван, нет, ты видел?! Ай, молодец джигит! Когда я был молодой, я умел… Ай, молодец, ай, джигит!

Он бормотал и дрыгался, пока борцы не закончили схватку. Победил тот, черноголовый. Ахмет ликовал, забывая о достоинстве седобородого человека. Саманюк смотрел не на экран, а на старика, и гадал: проводит через границу?

Вино оказалось слабым, терпким, Но когда пить охота — сойдет. Налил еще.

Чачанидзе разбавил вино холодной водой, выпил полулежа.

— Бедно живешь, Ахмет, — сказал.

Седобородый пригубил свой стакан.

— Неправильно говоришь, Леван. Богато живу, все есть. — Он кивнул на экран. — Весь мир есть.

Дальше старики заговорили по-ихнему. Саманюк ничего не понимал, скучал. В телевизоре кавказка — ничего себе бабенка — тоже говорила непонятное. Саманюк задремал под чужие гортанные слова…

— А? Чего? Куда?

Его толкают в бок. Ф-фу, задремал. Какого черта будят?

— Пойдем, Миша. Бери рюкзак.

Саманюк встал.

— Прямо сейчас? К границе? Днем?

Чачанидзе не ответил.

Ахмет проводил их до ворот, пожелал-гостям мира и благополучия.

Селение все так же безлюдно и молчаливо. От вина и спросонья Саманюк не сразу сообразил, что за дичь дремучая кругом, как в кино?

— Люди ушли в долину, что им тут делать, — пояснил Чачанидзе, словно гид экскурсионного бюро. — В селении только шесть стариков осталось. Сыновья Ахмета живут в Абастумани, уважаемые люди сыновья Ахмета. Зовут отца в Абастумани. Не хочет. Горы любит.

— Погоди, старик, погоди болтать. Этот тип, он проведет нас через границу? Потом, ночью, да?

— Он не хочет…

— Чего-о? Ты ж говорил, он золото любит?

— Другой совсем стал Ахмет. Больше не любит золото. Телевизор любит. Он сказал, что ему некуда будет девать золото.

— Вот гадюка! — возмутился Саманюк. Он незаметно для себя, с легкой руки Левана Ионовича, приучился думать, что если в рюкзаке за спиной столько золота и долларов, то вся и все должно подчиняться их планам и желаниям.

— Как же так? А ты говорил, что…

Чачанидзе пожал плечами под рюкзаком:

— Так…

— Старик, что ж теперь? Ты башковитый, придумай что-нибудь!

Чачанидзе ответил глухо, без прежней надежды:

— Едем в Ереван. Там жил один армянин, художник, умел делать документы. За границу едет много туристов. Нас не пустят сейчас, но если кое-что подправить в документах…

— Но ты хорошо поговорил с Ахметом? Может, его шпалером припугнуть?

— Дурак ты, Миша.

Да, в таком деле не припугнешь: согласится для понту, да и сдаст пограничникам.

— А до границы далеко?

— Вон ту гору смотри. Видишь? Правее. Так вот, та гора в Турции.

— Слушай, старик, а если так прорваться? Пистолет есть, с полной обоймой…

— Перестань. Если и прорвемся, турки вернут. В Ереван надо.

Прошли улочку, миновали последний домишко, обогнули скалу. Начался спуск. Слева вставал бурый камень скал, справа падал в ущелье крутой каменистый откос. Там, внизу, клубился туман, розово озаренный сверху уходящим за горы солнцем. И они шли вниз, где ждал их туман, такой розовый сверху. Рюкзаки — с золотым песком у Саманюка и с пачками банкнот у Чача-нидзе, — отяжелевшие от неудач рюкзаки мягко подталкивали их в спину. Саманюк шел сзади, наблюдал с неотвязной ненавистью, как безвольно болтаются руки старика, качается над рюкзаком белая голова. Запутал, падла, заморочил башку золотыми мечтами, виллами… Стрельнуть бы ему в затылок, гаду.

Отвел глаза от стариковской спины, остановился. Поправил лямки рюкзака. Поискал взглядом и нашел гору, которая уже в Турции. Гора как гора. Не шибко и далеко. Еще недавно, когда разыскивали в Сухуми дом, вернее, двор, Саманюк готов был вернуться в таежный поселок, плюнув на все эти липовые виллы. Но после того как раскопали тайник Чачанидзе…

— Стой! Руки вверх!

Как током ударило Саманюка: всыпались?!!

Чачанидзе простонал, выставил вперед ладошки, словно защищаясь, и не удержался на ногах, упал.

Всыпались?! Конец?! Саманюк отпрянул к скале, вырвал из кармана пистолет и, скользя спиной по камню, стал отходить назад, откуда пришли.

— Стоять! Брось оружие!

И за спиной тоже?! Зажали! Некуда! Хана! С обрыва вниз? Чтоб сразу…

— Эй, брось пистолет!

Сдаваться? Колония опять, «гражданин начальник», барак… Вилла — за колючей проволокой… Ух сволочь, старик!

Впереди из-за камней поднялся кто-то в штатском, без фуражки.

— Да брось ты пистолет, тебе что, жить надоело?

— А вот сейчас всажу пулю, и видать будет, кому жить надоело! На, лягавый, получай напоследок от Мишки Саманюка гостинец!

Но он не выстрелил. Безразличная вялость подогнула колени, сама опустилась рука. Звякнул о камень выпавший браунинг.

— Нате, берите… — еле слышно прохрипел Саманюк.

К нему подошли, подняли из-под ног пистолет. Щелкнули наручники.

— Иди.

Он пошел. Услышал, но не понял слова:

— Товарищ лейтенант! Старик-то умер!

Саманюк смотрел вниз, в ущелье. Из ущелья курился навстречу солнцу розовый туман, в нем возникали и таяли призрачные дворцы, виллы…