Чтение онлайн

Воспитывать суются: не пейте, товарищ Орлов, не хулиганьте, товарищ Орлов, не выражайтесь… Ну пьет Орлов, ну и кому какое дело? На свои пьет, горбом заробленные, не ворованные. Имеет право. Лечиться заставили, будто Орлов алкаш конченый. В больницу дожили, сколь лекарства извели. А он, как из больницы выпустили, сразу назло всем одеколону налакался — нате, грош цена вашему лечению.

Верно, иной раз по пьянке «выступает». Характер такой. Понять человека надо, а не придираться. Или: «Товарищ Орлов, вы нецензурно ругаетесь в присутствии несовершеннолетних», — да нонешние несовершеннолетние поболе нас знают, сами матом кроют. Откуда научаются? До этого Орлову нету делов. Пускай учителя лучше воспитывают, им за то деньги платят. А Орлова нечего, воспитанный он и без вас. Что, уж и слова не скажи, да? Если бы ругаться — преступление, то за мат в тюрягу сажали бы. Не сажают — значит, можно. Все ругаются. Не все? Да пошли вы знаете куда…

Ну, прогулял. Или пришел на работу малость того… С кем не бывает, все прогуливают. Но другим сходит втихаря, а к нему придираются: «Нарушаете, товарищ Орлов, подводите родной коллектив!» А плевал на ваш коллектив. Может, потому и прогулял, что никто не хочет понять человека. Жена, и та… Она ж обязана верным другом быть во всем. Взял ее с девчонкой от первого мужа, чужого ребенка кормил — ценить должна. Когда и облаял под пьяну руку, так промежду мужем и женой всяко бывает. Ведь она, змея, чего вытворяет! Бутылку недопитую оставить нельзя, заберет, спрячет. Вот и скандал. А кто виноват? Припугнешь — отдаст, и в водку отравы сыпанет, чтоб муж сразу отключился, сама идет шляться черт знает где. Что ж, и не проучи ее? За такое убить мало.

Сыну пятнадцатый год, он должен отца уважать, слушаться. Так нет, на улицу смыться норовит. Без спросу в инструментах роется, того гляди, чего сломает или потеряет. Распустили пацанов, родители им уже не указ.

Вот так, все одно к одному. Эх, люди!..

Тяжко жил Николай Орлов в свои зрелые сорок лет. Говорят, в сухих бесплодных пустынях над песками всплывают миражи ярче однообразно желтых барханов. И в безынтересных буднях пьяниц, в опустошенной выпивками душе рождаются причудливые угрюмые подозрения… Призрак обиды — больше и больнее самой обиды, мираж собственной правоты разбухает и заслоняет правду бытия.

Тяжко жил Орлов.

Три года срочной службы сержанта Александра Харлова протекли на восточной границе. Близ заставы текла река, впадала в озеро Ханка. Речка-то не бог весть какая солидная, а — рубеж, разделяет, можно сказать, два мира, два совсем различных образа жизни: граница как раз посредине реки, на левом берегу земля наша, на правом — соседней державы. Без бинокля хорошо видны их поля, поселок, на лугу скот пасется, вдали виднеются трубы города. Народ на той стороне работящий, только порядки чудные. Все больше вручную вкалывают, машин мало. А то ребятишек-школьников ведет учитель поближе к границе на урок военного дела. Пацанята маршируют, деревянными винтовками размахивают и кричат по-своему, а учитель громче всех.

Однако стрельбы или налетов с их стороны на заставу не было. Вот нарушения границы время от времени случались, обычно по ночам. Сигнал боевой тревоги подымал заставу «в ружье», и сержант Харлов с бойцами выбегал в ночь, во тьму, каждый раз жгуче негодуя: как они посмели!

Довелось однажды Саше Харлову обнаружить и ухищренное нарушение, продуманное. Было раннее ненастное утро. С озера дул холодный ветер, стегал дождем по брезенту плащей. Погодка — добрый хозяин собаку из дома не выгонит. Но неприкосновенность границы надо хранить всегда, в ясный день и в штормливую ночь, надо видеть сквозь ливень, слышать сквозь ветер.

Они шли вдвоем с сержантом Навриковым вдоль берега реки, всматривались, вслушивались. И увидел Харлов: на контрольной полосе след кабана. Неразумному зверю человеческие законы неведомы, гуляет где захочет. Но этот кабан гулял не по звериному, подозрительно ковылял в нашу сторону: копыта глубоко увязали в размокшей земле, а над каждым следком — по странной лунке… и нет борозды от кабаньего брюха. Нарушитель! Харлов вскинул ракетницу, в дождливую хмурь взлетела огненная дуга. Очень хотелось Саше Харлову самому догнать нарушителя, задержать, спросить бы: как посмел? кто он? Но на границе у каждого свои обязанности, свой пост. Тревога объявлена, на задержание идет поисковая группа. Догнали в кустарнике, взяли без сопротивления.

За три года Сашиной службы ни одна живая душа не проникла тайно в глубь нашей территории. Нарушителей неизменно передавали пограничникам той стороны. И тогда комсорг заставы сержант Харлов даже немножко сочувствовал этим беднягам. Настоящих шпионов так и не пришлось ему видеть, рубеж переступали очень бедные, почти нищие мужики, крестьяне. Пытались накосить сена на речном островке — у них пастбища скудные. Норовили закинуть сеть за чертой границы: «Наша рыба к вам ушла», — и в самом деле, на их стороне река мелкая. С серпами ночыо ползли к колхозным полям украсть хоть малость пшеницы — голодно живется на той стороне. Даже тот, что приладил на руки-ноги кабаньи копыта, оказался крестьянским парнем, бежавшим от нужды и репрессий. Плакал, когда вели к мосту передавать его на родину. И думал Харлов: «Не от хорошей жизни сунулись на советский берег. Было б им спокойное, сытое житье, не лезли бы воровать, да еще через государственную границу. Ведь трудяги они, всякую работу бегом исполняют, не волынят…»

Солдат всегда при деле. Наряды, патрулирование, концерты самодеятельности, учеба, помощь колхозникам в страду — проходят недели, бегут месяцы, пролетает незаметно срок службы. Сверстники толкуют, кто куда намерен после увольнения в запас. Парни настоящие — крепкие, смелые, дисциплинированные, таким орлам любая дорога сама под ноги ляжет, знай выбирай, которая по нраву.

Сержант Харлов так для себя рассудил: служба пограничная нравилась, опыт за три года накопился, — что ж, пропадать опыту? Вся стать после службы в милицию пойти. Нарушителей всяких и у нас хватает, их тоже надо задерживать, обезоруживать, защищать от них людей.

Решил Харлов — и сделал: стал милиционером. Поступил на заочное отделение Свердловского юридического института. Закончил, присвоили офицерские звездочки. В городе Алапаевске служил, в новой службе опыта набирался. Потом перевели в пригородное, возле Нижнего Тагила, село Петрокаменское, начальником отделения милиции.

Урал — середина государства, а служба у капитана милиции Харлова посложнее, чем, бывало, у младшего сержанта на границе. В подчинении-рядовые, сержанты, офицеры. В селе центральная усадьба большого совхоза, филиал мебельной фирмы. Народ здесь трудолюбивый, да в семье не без урода… Совсем рядом, полчаса на автобусе, многолюдный промышленный город Нижний Тагил. В дни посевной и уборочной наезжают сотни разного люда помогать селянам, и кое-кто из помощников, оторвавшись от семьи, от цехового коллектива, не прочь выпить, гульнуть между делом.

Для милиции тоже страдные дни настают. Добро, что в страду не до гулянок, — весной и осенью в селе на спиртное запрет. На всю округу один специализированный винный ларек действует в ограниченные часы, а одну «горячую точку» легче держать под контролем, чем десяток. Подкатит грузовик, водитель по-быстрому к ларьку, тут ему козыряет сержант ГАИ: «Здравствуйте, предъявите путевку. Десять верст гнали машину за бутылкой, горючее жгли? Придется…» и так далее. На другой раз водитель захочет выпить, да и раздумает, перебьется квасом.

И профилактику Харлов не упускал, сотрудников на то нацеливал.

— Знаю, что у всех дел много, знаю. Так вот, чтоб меньше их было, уголовных и всяких, профилактикой вплотную надо заняться. Чтоб каждый беседы проводил, ясно? Каждый! В клубе перед началом кино. В школе с ребятами. С родителями тоже. Примеры из нашей жизни приводите, которые их касаемы, слушать будут охотнее. Главное, молодежь настраивайте на порядочность, на трезвость.

Пьяницы, вот проблема номер один. Никакая их профилактика не берет: при личной беседе врут что ни попадя, а у самих бутылка на уме. Типы они, конечно, несчастные, больные. Но вред их велик, а исправительных мер мало. На принудительное лечение в профилакторий? Во-первых, путевки туда дефицитны. Во-вторых, медкомиссия алкоголику — будто в космос его отправляют, и надо везти в город, сидеть с ним в поликлинике в очередях, чтоб сдал анализы, а он артачится, ловчит в магазин смыться. Тунеядствует, да еще и орет: имею право по закону четыре месяца… Почему закон позволяет целых четыре месяца бездельничать? Кому это нужно? И вспоминал Харлов свою сержантскую бытность. То ли дело на границе! Зарубежный нарушитель понимал незаконность своего шага. Наш нарушитель нахален, орет о своих правах и не с голоду пропадает — от пьянства.