Чтение онлайн

Хлопот с Туркиным и дальше было много. Он ни в чем не сознавался, даже под воздействием неопровержимых улик, под перекрестными взглядами опознавших его свидетелей.

Вызвали из Тольятти Леню Баскина. Среди многих сидевших в комнате и так же, как Туркин, одетых мужчин, примерно одного возраста с преступником, Баскин сразу определил того, кто вел с ним разговоры в трамвае, водил по останкинским гостиницам и покушался затем на его жизнь.

Вскоре торжествующий Леня Баскин отбыл на берег Куйбышевского моря, в свой молодой город Тольятти. В боковом кармане его, как и прежде застегнутом английской булавкой, находилась уже не пачка денег, а одна-единственная бумажка: квитанция на новенькую «Яву-350», ехавшую в багажном вагоне поезда вместе со своим хозяином.

Станет запираться Туркин или нет, прикидываться сумасшедшим или демонстрировать «минуты просветления», которые будто бы на него находят, — теперь это уже не имело решающего значения. Он был изобличен по всем статьям.

Уже не оставалось почти никаких сомнений, что смерть Ани Мошкиной — тоже на совести Туркина. Это «почти» подчеркнуто вовсе не потому, что не совпадали некоторые показания свидетелей и действительные факты: нет, и тут нужны были неоспоримые доказательства его вины. Скажем, такое, как опознание родственниками и подругами Ани Мошкиной ее часов и кружевного платочка, которые были найдены в сарае на Малой Оленьей улице. Или показания приятеля Осипа Туркина — юриста, предоставившего ему на время своей командировки квартиру в городе Бабушкине. Или, наконец, бесспорное опознание Туркина старым официантом из ресторана «Останкино». Обладая редкой памятью на лица, официант среди десяти фотографий похожих девушек безошибочно указал на Аню Мошкину. Потом точно описал ее спутника, которого обслуживал с ней вместе вечером того дня, когда произошло убийство. А вслед за этим, войдя в соседнюю комнату, где сидело восемь парней — одинакового роста и комплекции с Туркиным, так же причесанных, таких же черноглазых и почти столь же угрюмых, — официант, ни мгновения не задумываясь, выделил преступника.

А через несколько дней Осип Туркин сам попросил, чтобы его вызвали на допрос, и сделал, как было записано по его требованию в протокол, «добровольное» признание. Все рассказал о своем знакомстве с Аней Мошкиной, о возникшей между ними дружбе. И на всякий случай, отдавая дань якобы владеющей им мании, с циничной небрежностью говорил о том, как, гуляя с девушкой в Останкинском парке, пришел в ярость и задушил ее лишь потому, что она случайно произнесла фразу, которую он уже не один раз слышал по поводу своих «открытий». Ну, а потом взял сумочку с деньгами и снял с руки часы — смешно было бы оставлять их в таких обстоятельствах.

Февраль обычно месяц оттепелей и снегопадов, солнечных дней и метелей. А нынешний февраль выдался в Москве самым морозным за всю зиму, и вьюги, сильные ветры только делали его лютее.

Семья Калитиных отмечала сразу два радостных события: День Советской Армии и присвоение Павлу звания капитана милиции. Несмотря на холод, гостей ожидали столько, что пришлось к обеденному столу приставить письменный и даже кухонный.

Проделаем и мы на прощанье не столь уж длинный путь от центра города до станции метро «Войковская». Сядем там на трамвай двадцать седьмого маршрута, берущего свое начало именно отсюда. И проедем минут десять до остановки с романтическим названием «Старое Коптево». Старого в этом районе ничего не осталось, кроме названия. Кругом новые пятиэтажные дома, новые магазины, новые школы, новые кинотеатры.

Пройдем совсем немного назад и войдем в предпоследний подъезд. Поднимемся на третий этаж. И сразу поймем, что нам нужно звонить вон в ту квартиру с табличкой «112» на двери: из нее доносится характерный гул праздничного вечера — общий разговор, выкрики, смех.

Ну, конечно, лица все знакомые. На кухне рядом с Лидой хлопочут мать Павла — Елена Михайловна и специалист не только в области криминалистических экспертиз, но, как оказалось, и великолепный кулинар — Софья Исааковна Бурштейн. Отец Павла Иван Георгиевич занимает Александра Титыча Миронова с супругой.

«Молодая гвардия» — Петя Кулешов, Валерка Венедиктов, Иван Пащенко и конечно же Серега Шлыков устроили своеобразный курительный клуб на лестничной площадке. Вскоре к друзьям присоединился и Павел, шутливо принявшийся было разгонять руками слоистые облака синего сигаретного дыма, заполнившие все пространство площадки.

Когда товарищи по работе оказываются вместе где-нибудь, хоть на короткое время, неизбывно в центре их внимания оказываются служебные новости, без обсуждения которых, разумеется, Нет ни развития, ни движения. Исключения не составляют даже сотрудники розыска.

— Товарищ старший инспектор. Очень приятно, — вступил на проторенную стезю Иван, как только Павел вышел к ним. — Ну, как ты себя чувствуешь в новой редакции старой должности?

Эти «инспектор» и «старший инспектор» вместо «оперуполномоченный», «старший оперуполномоченный» были введены в милиции только-только. Но Пащенко нужен был такой зачин вовсе не за тем, чтобы обсудить достоинства новых наименований.

— Ходят по управлению слухи, — подводил к своему Иван, — что и должность у тебя будет скоро другая. Назначают замом к Миронову? Был такой разговор?

— И разговора не было. И странно, если бы он возник. Вазин на месте и уходить не собирается. Я уже не касаюсь того, что меня никогда в администраторы не тянуло.

— Решать будешь не ты, а начальство. Вазина переводят на преподавательскую работу в школу милиции. Приказ уже подписан.

— Да-да-да, — моментально оказался в своей роли Серега. — Значит, оправдывается предвидение Сенеки?

— При чем тут Сенека? Не балагань, ради всего святого, когда старшие ведут серьезную умозрительную беседу…

— А как же? Именно Сенека сказал о таких, как Вазин. Что сказал? Пожалуйста. Могу вспомнить. «Кто может, тот работает. Кто не может работать, тот учит, как работать. А кто не может учить, как работать, тот учит, как надо учить…» Ясно?

— Ясно и довольно противно. Не говоря уже о том, что к Сенеке не имеет никакого отношения. Импровизируешь? Нехорошо, конечно, наводить критику в такой вечер. Но ты мне друг, Серега, а истина дороже.

Иван взглянул на Павла — мол, как? Стоит продолжать? Но Павел сам сказал:

— Понимаешь, Серега. Ты как-то не очень четко представляешь себе границу между остроумием, иронией, с одной стороны, и зубоскальством — с другой. Я верю полковнику Соловьеву. А он о майоре как отзывается, хотя и прекрасно видит его недостатки?

— Это ты так запел после того, как Вазин тебе жизнь спас?

— Во всяком случае, это заставило меня взглянуть на майора по-иному. И подумать над тем, только ли для поддержания авторитета своего зама, в угоду субординации полковник говорил о нем как о несомненно честном служаке.

— Взволнованно, величественно и красиво получается у тебя, Павел. Но, между прочим, на сегодняшний вечер ты к себе майора Вазина не пригласил, — отпарировал Сергей.

— Между прочим, приглашал. И его и полковника Соловьева. Но нынешний праздник, как тебе, вероятно, известно, — особый. Его стараются обычно проводить среди однополчан.

— А мы не однополчане, мы «однослужане».

— Трепач. Ну, честное слово, трепач, — начал сердиться Павел. — Ты же прекрасно знаешь, что я имел в виду фронтовых друзей.