Чтение онлайн

Все смеются и поворачиваются обратно к столу.

– Так это твой Достоевский, там, на полке? спрашивает Ашима Ася.

– Мой, – отзывается голос из глубин гамака.

В гамаке всегда качался Ран – высокий молодой англичанин, словно сбежавший из фильма «Общество мертвых поэтов». Что, кстати, недалеко от истины – Ран был выпускником Кембриджа, и все его повадки говорили об особом воспитании. Он не был ни чопорным, ни снисходительным, но жил на каком-то другом уровне восприятия. В тот вечер, например, Ран учил поэму Уитмена наизусть.

– Ты же о «Преступлении и наказании», там, на второй полке? – продолжает он. – Я собираюсь взять ее с собой на Эверест.

– О, Эверест! Как давно я там не бывал, – мечтательно тянет Кенни. – Черт возьми, не знаю даже, доведется ли мне еще ступить на его снега…

– Эверест – здесь вечная тема, – улыбается Ашим. – Я готов говорить об этом хоть каждый день. Вот что удивительно, когда стоишь у подножия огромной горы, единственная мысль, которая совершенно неожиданно тебя пронзает, это то, что горе откровенно наплевать, стоишь ты там или нет. Ты чувствуешь себя героем, пришел покорять вершину, и это все имеет огромное значение для тебя и окружающих. И тут нечто гораздо более значительное, чем ты сам, говорит тебе: «Пфф, и что?» И гора как-то даже лениво разрешает тебе подняться.

– А самое интересное, – подхватывает Кенни, – к недавнему, кстати, вопросу. Там, на горе, когда ты смотришь на тропу и понимаешь: fuck, если бы здесь оступился, то умер бы, – и близость смерти чувствуешь, и, как никогда, ощущаешь себя живым.

– Вы заметили, что люди приезжают в Непал по двум причинам: либо трекить, либо заниматься волонтерством. Здесь нет случайных туристов, заговорил наконец Люка, сидевший рядом со мной и промолчавший почти весь вечер.

С Люка, итальянцем, путешествовавшим уже второй год, я провела, наверное, больше времени, чем с остальными, – каждый вечер он рассказывал мне о своих приключениях в Австралии, дайвинге в Таиланде, сёрфинге в Индонезии, о мотопутешествии по Вьетнаму и Лаосу. В Непал он приехал как раз ради Эвереста, и это была его последняя стоянка перед возвращением домой.

– А сам ты здесь для чего? – спрашивает Ран.

– Как и остальные. – Люка рисует в воздухе треугольник. – Послезавтра отправляюсь в базовый лагерь.

– А вот, кстати, хороший вопрос. – Кенни выглядывает из-под своих затемненных очков. – Для чего вы все здесь? Для чего вы, черт подери, повылазили из своих теплых постелей, поувольнялись со своих работ и отправились черт-те куда? Что вы здесь нашли?

– Гармонию, – Фред жмет плечами, – какое-то внутреннее согласие.

– Опыт, – доносится из гамака. [20]

– Да сложно сказать, – отвечает Люка, – ты просто это чувствуешь. Когда после нескольких бессонных ночей на земле, месячного рациона из одного риса и нескольких лет вдали от дома ты попадешь в обычные условия, по-настоящему начинаешь ценить то малое, что имеешь.

– Люди, – раздается голос из дальнего угла. Я нашел вас. Где бы я ни путешествовал, я нахожу вас. А вместе с тем – и себя самого.

Из темноты выныривает Чи и садится рядом со мной.

Маленький гибкий китаец, который путешествовал по миру в поиске звука. В каждом месте Чи разучивал новые инструменты, как, например, фортепиано в Грузии, дудук в Армении и бансури в Индии.

В Непал он приехал как волонтер отстраивать разрушенные школы, а между тем брать уроки игры на мурали, непальской дудке.

– Сыграй нам, Чи, – просит Кенни.

Чи достает китайскую флейту сяо и играет красивую грустную мелодию – долго, пока все не расходятся и остаюсь только я.

– Я наблюдал за тобой, – говорит мне Чи. – Ты за весь вечер не проронила ни слова. Почему?

– Я пишу, – показываю ему свои каракули.

– А о чем?

– Обо всем. О вечере, о людях. О тебе вот пишу, – улыбаюсь я.

– В самом деле? – радуется Чи. – Дашь почитать?

– Когда-нибудь я обязательно переведу и покажу тебе.

– Это замечательно. Я тоже люблю писать.

– Правда? О чем же?

– Ну, это длинный роман о путешествии одной скрипки. Смысл там скорее в образах. Это история о времени, поиске и духовных перерождениях. Я часто задумываюсь об этом после медитации.

– Ты медитируешь?

– Да, – отвечает Чи, – я же буддист.

– А что ты носишь? – показываю на его красные нити вокруг запястий и лодыжек.

– Вот эти мне повязали в храме. А эти, – он показывает на левую руку, – мы носим всю зиму, а весной вешаем на ветку первого цветущего дерева.

Так мы проболтали полночи, а потом Чи ушел, оставив мне еще одно послание – он нарисовал на запястье китайский иероглиф и поцеловал его перед уходом. Послание было третьим по счету. Одно оставил Бонжара, который написал что-то на хинди в моей тетради. Другое было от Люка перед тем как уехать, он передал записку на итальянском. Все это я бережно храню до времени возвращения, когда переведу и прочитаю эти послания из прошлого. Эти вещественные доказательства того, что иное мировосприятие существует – и люди, которые не боятся в одночасье изменить свою жизнь и пуститься на поиски счастья.

Молитвы из Пашупатинатха слышны издалека. Мы проходим небольшой индуистский рынок с религиозной атрибутикой: рыжими венками, свечами и благовониями, сладостями и праздничной мишурой. Отсюда и начинается непрерывный поток паломников, который течет в глубины старинной святыни, нередко – в последний путь. Ведь именно здесь, в главном храме бога Шивы, совершаются знаменитые индуистские кремации на берегу реки Багмати. Мы протискиваемся сквозь набожную толпу, чтобы получить билет тысяча непальских рупий за демонстрацию бренности тела. Тут же, у касс, нам предлагают духовный экскурс.

– Иностранцев внутрь храма не пускают, – сразу заявляет наш гид Кумар Рана. – Даже обращенным индуистам нельзя. Можно только тем, кто индуист от рождения. Ведь это место – одно из самых святых и почитаемых храмов во всем мире. Как Мекка для мусульман. Сюда стекаются пилигримы со всего света: Индии, Индонезии, Малайзии, Шри-Ланки…

– Надо снимать обувь? – спрашиваю я, рассматривая босые ноги индуистов.

– Нет, – отвечает Кумар. – Внутрь мы не пойдем, будем рассматривать храм только снаружи. Вот в сам Пашупатинатх в обуви нельзя. Камеры и мобильные телефоны тоже оставляют на входе. Но вы здесь гости, так что к вам другие требования. – Мы проходим контроль, и Кумар продолжает: – Вы ведь знаете китайский инь – ян? Шестьдесят девять, черное и белое? Вот и Пашупатинатх – то же самое. Здесь две главные стороны. Мы с вами сейчас на светлой стороне, полной жизни и любви. Здесь люди радуются и возносят свои молитвы и благодарности. Но есть и другая сторона, на берегу Багмати, прямо за этими стенами. Там вы увидите только смерть и боль утраты. Это темная сторона Пашупатинатха, но неизбежная часть нашей жизни. Все мы должны умереть, чтобы возродиться заново.

– А кто эти люди? – кивает Ася на поющую группу женщин и мужчин.

– Они пришли из Индии. Совершают церемонию очищения энергетики. На санскрите эта церемония называется джонаи, на непальском братубандэ. Прежде чем зайти в Пашупатинатх, каждый индуист должен пригласить брахмана священника – и совершить процедуру очищения. Только после этого он готов зайти в храм.

Мы поднимаемся по лестнице и становимся по левую сторону от Пашупатинатха за решеткой ограды.