Чтение онлайн

Какое страдание и какое величие духа!

А разве забудешь того капитана, измучившего всех в медсанбате категоричными требованиями: «Лечите быстрей! Мне некогда здесь лежать, я слишком нужен на фронте!…»

Ее растолкали грубо, бесцеремонно. Перегнувшись через стол, над ней стоял встревоженный комбат.

— Командарм приезжает. С Кофманом.

Она выскользнула из-за стола, потянулась.

— А я, оказывается, заснула-таки.

— Знаешь, что про нас говорят? Будто мы здоровых на эвакуацию направляем.

Она села на скамью.

— Как это?

— Так это. Кто-то у нас вредительством занимается…

Разговоры о вредительстве были у всех на языке с начала войны. Чем еще можно объяснить отступление? До войны все были уверены: наша армия — самая сильная в мире. И вдруг поражение за поражением, отходим и отходим, сдаем города. Под Москвой враг, под Ростовом, под Севастополем. Много пройдет времени, прежде чем история скажет свою правду, а в тот момент люди хватались за самое первое, что объясняло все разом. Предателей искали повсюду, не находя, часто называли предательством крайнюю осторожность и крайнюю решительность, предусмотрительность и безрассудную готовность в первом же бою умереть за родину.

Командарм Петров считал шпиономанию весьма опасной и как мог боролся с нею. Когда прокурор сообщил ему о вредителях из медсанбата, он вызвал главного армейского хирурга Кофмана.

— Давно собираюсь к раненым, — сказал обычным спокойным тоном. — Составьте мне компанию.

— Может, сначала следователь разберется? — подсказал прокурор.

— Нет уж, позвольте мне воспользоваться случаем.

Как всегда на скорости «эмка» командарма помчалась на южную окраину Севастополя, вылетела в каменистую степь, пеструю от пятен наметенного в низины снега. Скоро впереди показался парк и трехэтажное здание медсанбата. Забегали, заторопились люди, как всегда при приезде командующего. Он скинул шинель на руки адъютанта, набросил на плечи халат, удививший непривычной белизной, и пошел по коридору так уверенно, словно не раз ходил здесь. И вдруг резко остановился, услышав, как ему показалось, детский плач. Удивленно оглянулся на Кофмана и осторожно, словно боясь спугнуть, пошел в темноту коридора. У стены на носилках увидел девушку лет восемнадцати, всхлипывающую тонко и неутешно. Сердце, отвыкшее сжиматься при виде людских страданий, вдруг защемило, как всегда бывало при виде плачущих детей. Подошел, погладил ее по голове, как маленькую.

— Ничего, дочка, потерпи, ничего.

— Как же — ничего, они ведь там без меня остались, бедненькие, — всхлипывая, сказала девушка.

— Кто?

— Я только восьмерых перевязала, а остальные как же?

— Много? — спросил Петров, сразу поняв, что у этой маленькой девчушки взрослое, закаленное сердце: не по себе плачет, по другим.

— Ой, я уж и не знаю теперь. Тридцать нас было. А их целый батальон. Я успела бросить только одну гранату, а две не успела, ранило меня.

— Отбились?

— Отбились, — радостно заулыбалась она, промаргивая слезы. — Тридцать нас было, а так кричали «ура», что целый батальон немцев удрал.

— Как тебя звать-то, дочка?

— Женя, — ответила она с детской настороженностью. — А что?

— Ничего, Женя, выздоравливай.

— В роте Петькой зовут, безобразники. — Она снова улыбнулась удовлетворенно и губы у нее задрожали. — Так и называют: «Наша Петька».

— Все будет хорошо, Женечка, поправляйся.

Он опять погладил ее по голове и отошел.

Спросил, ни к кому конкретно не обращаясь, кто она такая и откуда.

— Санинструктор из седьмой бригады морской пехоты Женя Павликовская, — ответила появившаяся перед ним военврач Цвангер, которую он видел уже не впервые, с измятым после сна лицом. — Оторваны пальцы на ноге, переломы плеча и ключицы, множественные ранения спины. Лежала на операционном столе, как каменная, а теперь, по другим, плачет.

Петров кивнул ей и пошел по коридору, подумав горестно, что ранение спины — обычное для медсестер. Загораживают раненых от пуль и осколков.

— Где тут у вас тяжелые лежат?

— Сюда, пожалуйста, — сказала Цвангер и взялась за ручку двери. Но дверь не открывалась.

Военврач растерянно оглянулась на командарма и сильнее дернула ручку. Дверь приоткрылась, показалась перевязанная голова. Раненый сердито повращал глазами и прижал палец к губам.

— Тс-с-с!

— В чем дело?

— Тише, пускай поспит.

— Кто?

Она решительно отстранила раненого. Посередине палаты на табуретке сидел Будыкин с закрытыми глазами. Испугавшись за него, — может, что с сердцем? — подбежала, пощупала пульс. Пульс был слабый, нитевидный, но дыхание ровное, нормальное, — спит.

Петров вышел из палаты, не сказав ни слова, подождал, пока выйдет Цвангер.

— Разберитесь и накажите, — сказал ей Кофман, и бледное его лицо стало еще белее.

— От второго можно воздержаться, — повернулся к нему Петров. — Раненые свое отношение к санитару высказали недвусмысленно. Вот ведь как! — снова обратился он к военврачу. И добавил с оттенком удивления и восхищения. — Видать, любят его?

— Любят, товарищ генерал.

— Вот ведь как. Раненые — люди нервные, не то что плохих, а и хороших-то санитаров, случается, ругают… Ну пойдемте дальше.

Войдя в другую палату, Петров оглядел койки и остановился взглядом на землистом, измученном и каком-то совершенно безучастном лице одного из раненых.

— Ну что, братец? — спросил, подойдя к нему.

Ничто не изменилось на лице раненого, он все так же смотрел куда-то в сторону, и не было в его глазах ни тоски, ни даже страдания — только пустота.

— Азербайджанец, плохо понимает по-русски, — пояснила Цвангер.

— Тяжело ранен?

— Не очень. Перелом плеча и ранения мягких тканей спины. Но что-то в нем сломалось, — полная апатия. Бледен, вял, глаза сами видите какие. Думали — гипс давит. Подвесили на раму, чтобы мог лежать на боку, ухаживаем, как ни за кем другим, — ничто не помогает. Нервное тут, товарищ генерал, интерес к жизни потерян.

— Что ж ты, братец, — печально сказал Петров. Постоял над ним и повернулся к адъютанту: — Там в машине посылка есть, с лимонами. Принеси.

Через минуту он вложил пупырчатый лимон в руку раненого. Тот некоторое время лежал все такой же безучастный, потом пальцы его дрогнули, сжали лимон. Он скосил глаза, словно только теперь увидел плод, и медленно стал сгибать руку. Тотчас перед ним появился стакан чаю, в подстаканнике, с ложечкой, но раненый даже не взглянул на стакан, глубоко и прерывисто, словно ему не хватало воздуха, нюхал и нюхал лимон, и глаза его светлели. Когда по бледной щеке скатилась слеза, все облегченно вздохнули, словно только и дожидались этой слезы.

— Дети прислали, — сказал Петров, наклонившись к раненому. — Теперь у тебя всегда будет чай с лимоном.

Раненый поднял на него глаза и слабо улыбнулся.

— Ну вот и славно. А теперь, — повернулся он к столпившимся в палате врачам, — покажите-ка мне вашу гипсовочную.

Его провели в небольшую комнату, расположенную здесь же, на первом этаже, и Цвангер принялась демонстрировать ему гипсовые лонгеты с густо посыпанным и втертым гипсом.

— Мы их замачиваем в воде и они высыхают прямо на теле человека. Четыре слоя таких бинтов, и получается очень прочная гипсовая повязка, удобная для эвакуации раненых…