Чтение онлайн

Подошла Дина, глаза у Дины, как небо синее. Потянулась, поцеловала в щеку.

– Тебе к бабушке? Ты торопись. Бабушка ходит медленно.

Слезы хлынули по щекам. Слезы и вправду соленые. Сграбастал Витьку, Сашку.

– Мама!

– С Богом, сыночек!

Ксения Алексеевна перекрестила Алешу.

– Не позволяй бабушке в узелках копаться. Возьми… Господи, какие у нее сокровища? Крестик серебряный да дедушкины швейцарские часы.

– Икону брать?

– Бабушку не огорчай. Бери. С Богом, Алеша! Вот тебе хлеб. До Ольшаницы неблизко, поешь в дороге.

Потянулась, поцеловала в волосы над виском.

– Мальчик мой! Ты ведь выше матери.

Машина гуднула.

– Отец сердится.

– Ладно. Лечу!

Вздохнул уже в сенях. Дома не знают: он у них – Орел.

– Будь с бабушкой потверже. Не опаздывайте к поезду! – Отец, прощаясь, хлопнул сына по плечу, а потом коснулся ладонью лица, ласково.

По гористой Ольшанице Алеша шел быстро, а торопиться не надобно. Его место – Людиново. Боевое место. У каждого красноармейца на войне свое место.

Евдокия Андреевна сказала ему, хотя он еще порога не переступил:

– Кому я нужна в Сызрани? Ольшаница – село корявенькое, с оврагом посредине. Чего тут немцы не видели? Придут, так не задержатся.

Алеша принес со двора охапку дров, затопил печь.

– У огонька повечеряем. Утром с рабочим в Людиново поедем.

– Немцев ждут, а всё работают.

– Для фронта. Танки чинят.

Бабушка складывала нужное на лавке. Шубу из цигейки, две кофты, две юбки, два платья. Открыла сундук с приданым.

– Немцам оставлять?

Расшитые рубахи, паневы, надевники.

– А это что?

– Занавески, – объяснила бабушка. – Сначала надевник, сарафан, а занавеска сверху. Как раз грудь закрывает.

– И все это ты сама вышивала?

– И сама. Есть мамины занавески, бабушкины.

– Возьми по одному всего! – сказал, а сердце застучало. В Сызрань это не уедет…

Бабушка поставила горшок с гречей.

– Аксинья, соседушка моя, банку сметаны принесла. Со сметаной съедим.

Села на свою скамеечку подле внука.

– Синие огоньки бегают по полешку, – показал Алеша.

– Огонь в печи всегда был мне в радость, – пригорюнилась Евдокия Андреевна. – Сегодня огонь свой, роднее нет его, а чей приветит завтра? Свой огонь сказки сказывает.

– Вот и расскажи! – Алеше хотелось бабушку занять, а сам дыхание затаил: не кричит ли гудок поезда, созывая народ на станцию?

Бабушка разглаживала на коленях любимую занавеску.

– На вечорки в ней хаживала.

– Бабушка, ты сказку обещала.

– Не хитри. Не до сказок. Жизнь перед глазами прожитая… Взять этот надевник. Рукава видишь, как вышиты? Подруженька моя вышивала. Я над ее надевником трудилась, она над моим. Славная была девушка. Из Думлова к нам парни ходили на вечорки. Настенька Гришу выбрала. Кудрявый, голосистый. Дело к свадьбе шло, и – беда. Отбила у Насти жениха наша девка Акулька. Девка как девка, в Ольшанице все девки пригожие. Но только в этом деле не обошлось без приворота. Акулька к дядьке своему ходила, дядька у нее был колдун. Ради Гришиных кудрей души своей не пощадила. Когда помирала, крышу пришлось поднимать – на всю Ольшаницу стоял вой.

Бабушка повздыхала, положила надевник в кучу вещей, какие надобно с собой взять.

– Я не ради Акульки историю рассказываю. Настя, когда Акулька приманила к себе Гришу, вышла замуж за его родного брата. За Василия. Двенадцать лет жили – не тужили. Но как только Акулина померла, Настя оставила Василия и пошла в дом Григория. Акулина Григорию нарожала девятерых. И своего Настя родила, а от Василия детей не было у нее. Вот какая притча вышла у нас в Ольшанице. – Бабушка снова села на огонь смотреть. – Чего ради я все это вспомнила? Тут и зла предостаточно, и горьких обид. Но Василий простил Анастасию, Анастасия простила Григория. Все десятеро ребятишек выросли людьми хорошими, семейственными.

– Каша гречневая полезная, но давай картошек напечем! – предложил Алеша.

– В ведре возьми. Такой урожай хороший! И всё бросим…

– Проклятая война. Проклятые немцы.

Бабушка перекрестилась.

– Ты, Алеша, проклятиями не бросайся. Уж очень это страшно. – У бабушки глаза синие, как у Дины. Дина, должно быть, в эшелоне. – Знаешь, Алеша, сколько хороших, работящих людей среди колонистов?

– Бабушка, тебя бы вместо Калинина.

– Пусть сидит себе на своем месте. Калинин многие церкви спас. Взорвали бы! А он заступился. Теперь, в час недобрый, есть где Богу помолиться.

– Бабушка, а ты самая настоящая верующая?

Евдокия Андреевна глянула на внука без укора, но строго:

– Потому и бежим из Людинова, что отшатнулись от веры. Господь, наказывая, половину России отдаст врагу на поругание. Божие вразумление, как пришествие всадника на белом коне, который забирает мир с земли. Дан ему большой меч, а нынче у всех людей в руках мечи, чтоб убивали друг друга.

Алеша вскочил, подошел к иконам.

– Бабушка! Ну что ты говоришь? Мы ведь дружили с немцами, а они вероломно, без объявления…

– Свою совесть надо держать в чистоте. Тогда, как бы тебя ни предали, останешься в правде. Тебе будет дана победа.

– Бабушка, мы возьмем икону?

– Лоб перекрести и бери. Какую возьмешь, та и будет судьбой.

Взял Иерусалимскую икону Божией Матери.

– Это из Манинского хутора, из Иерусалимской пустыньки. Мне иконку матушка Харита подарила… В тюрьме сидит. Слава Богу, хоть от войны далеко.

В Людинове ключ лежал под ковриком.

На столе, в большой комнате, листок бумаги:

«Алеша, я договорился. Можно уехать на машине. Сходи на завод, но иди сразу с бабушкой. Поезда движутся медленно. Вы нас догоните. Деньги в книжном шкафу».

Открыл толстый том Горького. Деньги немалые. На дорогу хватит.

– Интересно, какие деньги у немцев?

Бабушка опустилась на диван:

– Алеша, я никуда больше не побегу.

И – грохот. Мощный.

Дом трясануло.

– Бомбят? – спросила бабушка.

– Может, в подпол спрятаться?

– Там темно. Придавит, намучаешься.

– Ладно, – сказал Алеша. – Ладно.

Полуторка – самая ласковая машина на белом свете. Кабина кепочкой, кузов как раз для богатств советского человека. Невелик кузовок, но везет полуторка с песенкой.

Зарецкие грузили добро. Ближе к кабине – мешок с мукой да куль из рогожи с мешочками крупы, сахара, соли.

Подняли, поставили матушкин сундук, к сундуку Ниночкин чемодан. В чемодане два платья, два сарафана, юбка, комбинация и прочее девичье.