Чтение онлайн

– Зато океан синевы! – сказал Митька и достал из кармана пальто серебряные часы на серебряном браслете, с искрами.

– Это тебе, Нина!

Положил часы ей в руки.

– Наверное, дорогие. Серебро.

Митька засмеялся. Зубы белые, лицо милое.

– Тебе? Серебро? Нина, ты себя совершенно не ценишь! Дорогуша моя, это – платина. Возможно, какой-то сплав, но платина. Платина дороже золота. Прими!

Нина, как всегда, зарделась:

– Не возьму! Такие подарки дарят невестам.

– Ну и прекрасно, что невестам.

– Мне шестнадцать лет.

– А мне – двадцать один. Я для тебя старый, что ли?

Нина сдвинула брови и замолчала.

– Мне холодно. Отведи меня домой.

– А цветы? Потерпи пять минут.

Он вошел в калитку деревянного дома. Вернулся быстро, с нарциссами.

– У них есть теплица! Грядка, закрытая рамой. – Митька подал цветы и уже собирался было надеть браслет на руку Нине.

– Убери! Или я брошу цветы.

Шли обратно молча. Возле дома Митька заторопился.

– Мы с тобой могли бы, через какое-то время, разумеется, уехать в Германию, потом перебраться во Францию или в Швейцарию.

– Мне рано замуж, – сказала Нина, поднимаясь на крыльцо.

– Сегодня ветрено. Когда потеплеет, и ты станешь добрей ко мне.

Засмеялся. Поиграл огоньками.

– Это ведь бриллианты.

Уже на другой день, в церкви, на службе, Нина услышала шепот двух женщин:

– Посмотри! На этой девчонке мои часы! Подарок дедушки.

– Тише! – испугалась старшая. Нина узнала в ней учительницу Клавдию Васильевну. – Это родная сестра Иванова. Валентина, кажется.

– Точно, Иванов! Он с этим огромным, со Стуловым, приходил ко мне с обыском. Ничего не нашли, но ограбили.

– Тише! – Клавдия Васильевна отошла от знакомой, словно бы свечку поставить.

Нина тоже зажгла свечу, встала возле сестры Иванова. Браслет был тот самый, с искрами, пускающими длинные синие лучики.

«Хорош подарочек невесте».

Нина вздрогнула, так ей вдруг стало холодно. Вчера Митька ведь очень нравился: Рильке, нарциссы, платина…

Все, что на нем, – награбленное.

Нина вышла из церкви. Ей хотелось плакать. Было стыдно, было горько. И она плакала. Деревья в парке темные от влаги, с голых веточек – тоже слезы. Весна.

Орден боевого Красного Знамени прислали Герасиму Семеновичу Зайцеву в его леса самолетом.

Первый орден в Людиновском отряде. Славный орден. У маршала Буденного, у маршала Ворошилова, у самых любимых героев Гражданской войны – ордена боевого Красного Знамени.

Вот когда сердце заплакало, не прощая разлуки. Радость тогда и радость, если есть с кем ею поделиться. У Герасима Семеновича для себя – треть жизни, две трети – Ефимии Васильевне, супруге ненаглядной, и Лизушке, дочери милой, партизанке смышленой. В войну заигрался. Автомат в руки – тра-та-та-та! Из-за дерева весело палить. Ответные пули сосны принимают. Оставил жену и дочь на заклание.

Герасим Семенович ходил-таки в Думлово. Вокруг да около. Две роты на постое. Своих – ни единого мужика. Вернее, один-разъединый и остался: Ваня Калиничев. И он бы ушел. Да где ему по лесам бегать – слепой. Свет видит, а лица не различит. Немцы его в старосты определили. Лиза под дубом донесение оставила. Ее рукой писано то, что Калиничев диктовал: «Прислано две роты фронтовиков. До десятка пулеметов, есть минометы и огнемет».

Не знал новый думловский староста: фон Бенкендорф отдал приказ арестовать семью партизана Зайцева и в тот же день произвести показательный расстрел.

Волостной старшина Гуков, опередив карателей, прислал Калиничеву своего человека: за семейством Зайцева учинить надзор – главное, чтоб в лес не сбежали.

Калиничев тотчас отправил к Ефимии Васильевне свою мать: не мешкая, пришли Лизу, не то будет поздно. А как прислать? По деревне пройдешь – увидят. Схитрили, матушка Калиничева привезла в санках для козы своей ворошок сена. У Зайцевых, известное дело, сено медом пахнет. Под сеном калачиком – Лиза.

У старосты уже был заготовлен пропуск на имя Веры Апокиной, жительницы деревни Курганье.

Дали Вере-Лизе санки, в санки положили корчагу соленой капусты, крынку соленых грибов и мешочек на три-четыре фунта, отруби вперемешку с просом.

Девочку, сменявшую тапки на еду, пропустили. До Курганья она дошла. А следом слух прилетел – Ефимию Васильевну полицаи расстреляли прилюдно. Искали ее дочь, не нашли.

От греха Лизу отправили из Курганья к другим родственникам – в Черный Поток, совсем иная сторона. В Черном Потоке искать дочь Герасима Зайцева, водившего за нос самого Бенкендорфа, немцы не догадаются.

В эти страшные для Думлова дни Семен Щербаков принес Золотухину донесение из Людинова: «Из 40 человек, предназначенных для отправки в Германию на работу, 28 человек дали согласие уйти в партизанский отряд, что в д. Косичино. Пять человек изъявили желание уйти в партизаны, что в д. Куява. Попавшего в плен молодого партизана из п. Сукремль Кабанова Женю спасти от угона в Германию невозможно. Непобежденная».

Записка пролежала в тайнике слишком долго. Тридцать три молодых партизана уже пополнили отряды, а вот сообщение о Кабанове – новость! Печальная, но не худшая: жив.

– Спасибо за службу! – сказал Семену Золотухин. – Три дня отдыха. Потом надо будет сходить к Бабурину, а на обратном пути завернешь в Людиново, проверишь тайники. Если ничего не будет, ступай в церковь, в Казанскую, покажись на глаза священнику.

Не ведал партизанский начальник: вокруг отца Викторина жизнь шла очень даже непростая.

Повадился ходить в гости старший следователь Иванов – обожатель Нины.

Гостя стерпели раз, другой… А потом Полина Антоновна отправила дочь к соседке.

Иванов ждал, не дождался.

Через день – вот он. А Нины опять нет.

– Вы что?! Вы прячете дочь от меня? Полицай неугоден? – закричал на батюшку Митька.

– Нина и матушка пошли к болящей.

– Что это за болящая? Где?

– Болящая – учительница. Смирнова Клавдия Васильевна.

– Смирнова? – Митька аж серым стал. Смирнову он вызывал к себе, сам порол, Стулову отдал, а тот перестарался.

Не повезло Митьке и в очередной приход.

– Я ведь обидеться могу, – тихо сказал полицай, шаря рукой на поясе, пока не нашел кобуру.