Непогода
Шрифт:
Опасаясь совершить новую оплошность, я ушел с головой в сбор информации: стажеры еженедельно составляли подробный отчет о видимом состоянии здоровья и настроения подопечных, их занятиях и перемещениях, социальных взаимодействиях.
Легче всего далась графа «Ожидаемая активность»: Дима выбирался лишь на работу и в магазин, Лиза работала из дома и ухаживала за мамой, Бабаня почти всё время проводила на огороде. Я вызубрил биографии подопечных и составил календарь значимых для них дат.
В вопросе контроля за людьми единодушия в фирме не наблюдалось. С одной стороны, о подопечных собиралось много информации, и временами мы манипулировали их действиями. В то же время соблюдалась и некоторая приватность: не одобрялось слежение за окнами подопечных, запрещалось использование в корыстных целях их персональных данных, стажеры не могли проживать в подведомственных им районах во избежание различных злоупотреблений.
История с Бабаней оставила во мне подобие прожженной дыры в скатерти, которую я тщетно пытался латать трудолюбием и исполнительностью. Радовало одно: Лиза и Дима стали наведываться друг к другу и уже пару раз вместе выезжали в райцентр.
Вечером 14 сентября – этот день я потом отметил красным в моем настольном календаре – Лиза осталась у Димы на ночь, и я почувствовал себя счастливым. Помнится, в тот вечер я разгуливал по району, по-дурацки улыбаясь прохожим. Соседи решили, что я влюбился, а продавщица в магазине за углом – что сошел с ума из-за «вечных сосисок и бутербродов».
Работа радовала: утренняя пелена тумана, капли росы на листьях, марево перед ливнем, чистое небо… Природа давала ощущение жизни, сопричастности миру.
1 ноября пришло неожиданное уведомление о расширении участка: он прирос соседней улицей с тремя сельчанами, и я принялся изучать новую территорию.
В единственном в деревне кирпичном доме жил Егор Никифорович Грачёв – профессиональный рыбак с полувековым стажем. Его история была довольно загадочной: перебравшись из города в деревню несколько лет назад, он перенес тяжелый инсульт, но, к удивлению врачей, быстро восстановился. Иногда, из-за некоторой сбивчивости мысли, его принимали за подвыпившего. Но, видя его молодцеватую походку и слыша довольно четкую речь, никто не мог заподозрить тяжелый недуг. Говорили, что из больницы он вернулся едва живым, не узнавал друзей и часто плакал. Но, как-то увидев любимый челнок – приспособление для изготовления сетей, – дедушка вцепился в него и не выпускал полгода, всё вязал и вязал сеть. Постепенно к старичку вернулись и речь, и твердая память. Иногда во время работы он приговаривал: «Порыбачим, порыбачим», смакуя каждый звук.
После болезни у Егора Никифоровича появилась удивительная привычка употреблять странные слова и фразы. На вопрос о здоровье он мог долго молчать, а после ответить: «Вот такой вышел антрекот». В деревне Егора Никифоровича любили за доброту, кротость и таинственность речи, в которой сельчане находили что-то высокое…
Дима, с октября готовивший машину к зиме, тоже любил старика. Мне довелось увидеть одну из их встреч.
Дима, как обычно, что-то чинил, забравшись под днище тягача, и не заметил подкравшегося соседа. Вылезая из-под машины, увидел нависшую над ним дружелюбную бородатую физиономию и едва не заполз обратно. Егор Никифорович показал парню большой палец, оглядывая КамАЗ, и уважительно произнес: «Вещь!»
Рыбак был частым гостем Димы: едва заслышав рокот мотора, старик спешил на соседнюю улицу, чтобы послушать незамысловатые истории из будней водителя. Но больше всего Егор Никифорович любил забраться в кабину, откинуться на спинку сиденья и слушать единственную сносно ловившую радиостанцию. Дима часто брал соседа на рынок, откуда дедушка возвращался довольный – с новой блесной или прикормом.
По соседству с Никифорычем обитали Журавлевы – супружеская чета пожилого возраста, славившаяся вечными склоками. Казалось, не существовало вопроса, по которому у Семёна Андреевича и Марии Игнатьевны было согласие, и в браке они состояли лишь для того, чтобы не позволить друг другу прожить счастливо. Их мирил лишь внук Андрюша, приезжавший по выходным и на лето.
Журавлевых мог выносить один лишь рыбак, стоически переносивший их шумные споры.
– Вы абсолютно правы, Егор Никифорович, абсолютно! – подливая чай молчаливому соседу, приговаривала Мария Игнатьевна, полная бойкая женщина, не утратившая и в шестьдесят лет юношеское упрямство. – И я тоже убеждена, что вешенки – наше спасение!
Она сделала особый упор на «тоже», намекая супругу, что ее мнение разделяет такой уважаемый мыслитель, как Егор Никифорович.
Мыслитель не спорил, хотя по теме вешенок произнес лишь лаконичное: «Вкусный гриб».
– Тьфу ты! – Семён Андреевич, тщедушный седеющий мужичок в цветастой рубашке, в сердцах топнул ногой и скомкал газету, к которой никак не мог приступить.
– А как быстро растут! – наступала Мария Игнатьевна, радуясь раздражению мужа. – Питательные, легкие в выращивании, дорогие!
– Да не станешь ты ими заниматься! – не выдержал Семён Андреевич, вскочил со скамейки и воздел руки в мольбе. – Месяц повозится, всё село историями изведет – и бросит! Она розы продавала, – начал жаловаться Егору Никифоровичу Семён Андреевич, демонстративно загибая пальцы, – арбузы выращивала, пирожки на продажу пекла, чехлы для сидений вязала. И сколько мы заработали?! – Семён Андреевич обвел рукой пустой двор и сложил дулю. – Вот сколько!
– Потому столько и заработали, что я одна делом занята, а ты пальцы гнешь! – нашлась Мария Игнатьевна.
Я слушал их споры, когда становилось грустно, и всё не мог взять в толк, почему они вместе. Вспоминая задачу с экзамена, я радовался, что в той самой машине ехали не Журавлевы: не существовало манипуляции, способной их примирить…
Зимой жизнь замерла: работа свелась к выбору между метелью и мерзким ледяным дождем, а мои подопечные не баловали меня частыми вылазками из дома. Один Андрюша в огромном пуховике бродил туда-сюда по селу, иногда заглядывая к Диме на чай. Споры Журавлевых переместились в дом. Никогда бы не подумал, что буду по ним скучать! Егор Никифорович оказался не большим любителем подледного лова и ходил на промерзшую реку, недовольно волоча за собой увесистый бур, казалось, лишь из уважения к профессии.
Судя по всему, зима была любимым временем года в фирме. Магистры могли спокойно готовить Генеральный план, мастера – неторопливо изучать выкладки и планировать показатели, стажеры – учиться теории и отдыхать. Самой сложной и иногда единственной на день становилась задача не допускать образования наледи на изгибе шоссе. Зато появилось время подумать о себе – и я начал выбираться дальше ближайшего магазина. Это удавалось не без труда: нередко, как только я выходил за порог, погода в городе портилась, и прогулки приходилось сворачивать. Казалось, так фирма намекала, что мне следует больше времени уделять книгам. Я не был против.
Вечером 17 мая – еще одна памятная дата – мне не спалось, и я включил трансляцию, чтобы привычно раствориться в ночном стрекоте деревенских кузнечиков. Но вместо умиротворяющей тишины в комнату ворвались какой-то устрашающий треск и беспокойные голоса птиц. Экран озарился ярко-розовым светом: в сотне метров от деревни расползалось огненное зарево, ветер упрямо гнал всполохи по сухой траве в сторону домов. Я тут же запустил ливень, со страхом осознавая, что он не успеет начаться и нужно что-то еще. Меня прошиб пот, заученной перед экзаменом скороговоркой в голове пронеслось: