Чтение онлайн

– Значит, ты думаешь, что они сначала выкупят машину?

– Конечно, машину, а потом займут денег и выкупят тебя.

– Что же, я должен на этом кладбище неизвестно сколько торчать? (Тулькин продолжал сидеть где-то там, уже в темноте, и сопеть.) А ты знаешь, - сказал я, - как неприятно здесь сидеть?

– Тогда нечего заламывать за себя такую цену! Хочешь прославиться, сегодня же запроси рублей пятьдесят за себя, и хватит.

– То говорил, я мало запросил, теперь - много... А почему пятьдесят?

– Хватит с тебя, - объяснила мне темнота голосом Тулькина.

Я обдумал предложение Тулькина и сказал:

– Ни за что! Надо мной же будут все ребята смеяться, что меня только за пятьдесят рублей выкупили... Сына Кеннета Янга за большой выкуп, написано, выкупили. Я думаю, что большой выкуп - это тысяч шесть.

– Твой отец не Кеннет Янг, и ты не его сын, - сказал Тулькин.
– У них свои цены, у нас свои...

– Неужели им жалко заплатить за меня шесть тысяч рублей?
– простонал я вслух.

– Ну ладно, Завитайкин, не расстраивайся... Сейчас я напишу ещё одно письмо, - сказал Тулькин.
– Мы тебя в этом письме уценим, и твои родители тебя, может быть, выкупят.
– Тулькин зажёг фонарик, снял перчатки и вытащил из кармана пиджака блокнот и вечное перо.

– Чтоб меня уценивать!..
– сказал я.
– Да ни за что на свете!

– Пятьдесят!
– предложил Тулькин.

– Шесть тысяч!
– сказал я.
– Я эту цену для Тани назначил. Чтобы она знала, что я чего-то стою.

– Пятьдесят!
– сказал Тулькин.
– И ни копейки больше!

– Пять тысяч шестьсот!
– сдался я.

– Пятьдесят!
– повторил упрямо Тулькин.
– Раз - пятьдесят! Два пятьдесят! Три - пятьдесят! (Я не согласился.) Всё, - сказал Тулькин.
– Я выхожу из этого дела! Таскать по кладбищу доплатные письма! Ещё ноги переломаешь!

– И выходи!
– сказал я.
– Пожалуйста! Не заплачу! Выходи!

– Сам себя воровал! Сам письма писал! Сам их и подбрасывай! Знал бы, лучше телек бы смотрел.

– И без твоей помощи подброшу!.. Телевизирь несчастный.

– А ты!.. А ты...
– заорал Тулькин.
– Ты... уцененный Ромео и Джульетта!
– И здесь Тулькина как будто прорвало - как он меня только не называл: и ливерной колбасой, и эскимо на палочке, и магазинным холодцом.

А я всё время повторял спокойно только одну фразу:

– Если ты и вправду смелый человек, развяжи мне руки и повтори ещё раз, что ты мне сказал!

Но Тулькин всё-таки продолжал поносить меня изо всех сил. И тогда меня вдруг осенило, и я подумал: с похищением, конечно, всё пропало, не бывать моему портрету в "Неделе", но появилась надежда прославиться по-другому... Это была прекрасная мысль, и мой портрет, кажется, может всё-таки появиться в "Неделе".

– Хорошо, - оборвал я ругавшегося Тулькина.
– Если ты меня действительно ненавидишь, - сказал я Тулькину, - надень на мой берет свою кепку и дай мне доской по голове.
– Я подумал, что вдруг после этого удара я, как та женщина-испанка, вдруг заговорю на чистом английском языке, и обо мне, конечно, сразу же напечатают во всех газетах! И я прославлюсь! Тулькин, будь другом, дай мне доской по голове! Я это заслужил, Тулькин!

Я думал, что Тулькин с удовольствием выполнит мою просьбу, но, к моему удивлению, Тулькин не только не ухватился за моё предложение, но категорически отверг его.

– Легко хочешь отделаться!
– отозвался из темноты Тулькин, освещая меня электрическим фонариком.
– Сейчас всех ребят соберу, и мы тебя, связанного, на базар отнесём и к прилавку тебя привяжем, где уценёнными товарами торгуют. И ещё сфотографируем тебя утром и подпись сделаем: "Бессердечный парень, который украл себя за деньги у своих родителей!" И родителей твоих тоже снимем на карточку: "Бессердечные родители, которые не захотели выкупить своего сына ни за какие деньги!" Всю вашу семейку на весь мир прославим! И Кузовлеву твою прославим - скажем, что она тебя подговорила. И брата твоего не пощадим. Скажем - всё знал, но скрыл...

Сделав такое жуткое заявление, Тулькин скатился в темноте с чердака по лестнице, а я остался один, связанный по рукам и ногам, без похищения, без славы, и без знаний английского языка, и теперь уже без какой-либо надежды на то, что Таня Кузовлева когда-нибудь обратит на меня своё внимание.

Я напрягся и изо всех сил задёргал связанными руками.

Рассказ шестой

ВОТ ТАК НОВОСТЬ!

– Я буду водящим, - сказал я и сделал вид, что снимаю со своей руки часы.

– Ишь какой!
– разозлился Сутулов.
– Он будет водящим! Я буду водящим!

– Хорошо, - согласился охотно я, - снимай свой хронометр.

– А зачем тебе мой хронометр?
– спросил меня Сутулов.

– Сейчас мы будем играть, - объяснил я Сутулову, снимая с его руки швейцарский хронометр и подмигивая Мешкову, Дерябину и Тулькину.

– Во что играть?
– спросил Сутулов.

– В столб, - сказал я.

– А что это такое?
– спросил Сутулов.

– Очень весёлая игра... Связывайте его!
– приказал я Тулькину, Мешкову и Дерябину.

Тулькин, Мешков и Дерябин стали с удовольствием связывать Сутулова по рукам и ногам. Сутулов не сопротивлялся.

– У тебя на даче никого нет?
– спросил я Сутулова.

– До утра уехали, - радостно пояснил Сутулов.

– Вот и хорошо!
– сказал я тоже радостно.
– Значит, до утра можно играть?

– Конечно!
– ещё радостней сказал Сутулов.

– Ставьте его на стул!
– приказал я Тулькину, Дерябину и Мешкову.

Мешков, Дерябин и Тулькин поставили Сутулова на стул. Я сам не стал о него и руки марать.

– Стоишь?
– спросил я Сутулова.

– Стою, - подтвердил Сутулов.

– Прекрасно, - сказал я, влезая на соседний стул.
– Хронометр твой ходит хорошо?

– Спрашиваешь!
– засмеялся Сутулов.
– Тик-так! Тик-так!

Я прижал к своему уху сутуловский хронометр, покачал головой и сказал:

– А по-моему, не очень-то хорошо... "Тик" есть, а "така" нет...

– Иди ты!
– сказал грозно Сутулов.

– Можешь сам послушать, - сказал я и приложил хронометр к стене, а Сутулов приложил своё ухо к хронометру и расплылся в улыбке.
– Слушаешь? спросил я Сутулова.