Чтение онлайн

Читая открывающую цикл рассказов о солдатской душе маленькую зарисовку «Власть», ощущаешь напряжение боя, жаркое дыхание тех далеких дней. Герой рассказа — комсомольский, а потом партийный вожак Алексей. У Алексея горячее сердце, он умеет воодушевлять, поднимать, вести за собой. Кто-то из друзей Алексея в шутку даже назвал его «профессиональным революционером». Война превратила его в комиссара батальона. И теперь ему предстояло поднимать людей в атаку. А это совсем не то, что повести людей на лыжную вылазку, на демонстрацию или на уборку урожая. Их надо было вести за собой на укрепленный немцами курган, который весь, казалось, сложен из свинца, и весь этот свинец только и ждал момента, чтобы обрушиться на головы атакующих.

Но такова уж сила власти комиссара над солдатскими душами. Пусть в этот момент его власть измеряется десятью минутами и тридцатью метрами целины. Но сколько же потребовалось мужества, чтобы преодолеть и то и другое. А это, наверное, и есть самое главное, что хотелось передать писателю, — так реализовалось его умение обобщать и анализировать поведение людей и события войны. Горбатов раскрывает великое горение и великий восторг комиссара, ощущение своего слияния с солдатской массой, которое в конечном счете и приносит желанный успех. Ведь крикни Алексей поднявшимся за ним на смерть людям не «Вперед!», «В штыки!», а «Назад!», «Бросай оружие!» — растоптали бы его, прикололи. «Ей-богу, прикололи бы», — обрадованно думал Алексей. «И от этой мысли ему вдруг стало хорошо и весело, словно он видел и высоту своей власти, и ее пределы…»

В нашей литературе о войне много прекрасных страниц посвящено комиссарам, подвигу коммунистов, силою большевистской убежденности поднимающих людей на самые опасные дела. И яркий, живой портрет комиссара батальона Алексея, нарисованный Горбатовым жарким летом 1941 года, едва ли не один из самых первых в этом ряду.

Я думаю, что повесть «Алексей Куликов, боец…» в какой-то степени вобрала в себя и маленькие рассказы Горбатова о солдатской душе. Без них, быть может, не появился бы «Алексей Куликов». Они предварили, подготовили повесть. Ведь и она тоже рассказ о солдатской душе, история ее формирования, становления, но только рассмотренная подробнее, внимательней, «крупным планом». Вот пошел на фронт пензенский колхозник Куликов, мирный, тихий человек, приверженный земле, знающий ее законы и ничего еще не ведающий о солдатской науке. Не умел он обращаться с оружием и не то чтобы струсил, а просто потерялся в первом бою. Долго не мог привыкнуть к тому, что огород не огород вовсе, а «командный пункт», и командиру докладывал совсем не по уставу, что «пушка из пшаницы переехала в гречку». Но пройдя крестным путем войны многие километры, Куликов понял, что воевать надо умеючи и до тех пор, пока не уничтожишь врага. Теперь он хорошо знает цену каждому умелому бойцу. На войне, где люди воюют массами, как много может значить один человек.

В своей повести Горбатов свел Алексея Куликова с знаменитым снайпером Брыксиным, не случайно, наверное, взяв имя реального человека. Слава Максима Брыксина, без промаха бьющего из своей винтовки, гремела на Южном фронте, и фронтовая газета печатала на своих страницах его снайперский счет. В повести встреча с Брыксиным занимает немного места, но она важна: у Брыксина учился Куликов. Брыксин помог Алексею понять возможности каждого, свои собственные возможности, сделать еще один шаг вперед. О ступенях роста своего героя писатель сообщает уже в названиях главок, которые как бы отмечают страницы его биографии, вехи фронтовой жизни: «Алексей Куликов побеждает смерть в своей душе», «Алексей Куликов приходит в ярость», «Алексей Куликов становится воином», «Алексей Куликов вступает в партию»…

Одна из самых известных книг Бориса Горбатова, повесть «Непокоренные», была издана в 1943 году под непосредственным впечатлением поездки в Донбасс. Вслед за наступающей Советской Армией он приезжал в те места, где прошли годы его молодости, где у него было много знакомых и друзей.

Горбатов рассказывал потом, что на время поездки забыл, что он журналист, и не строил никаких творческих планов. У него был не профессиональный интерес журналиста, который настойчиво ищет и подбирает факты для будущей статьи, очерка, книги, а личный, кровный интерес человека здешнего: расспросить, узнать, как жили люди под властью немцев. Факты, волнующие факты сами просились в книгу. Их приводили в простых, доверительных беседах люди, которых давно знал Горбатов. В одной семье, например, писатель услышал историю Антонины. В другой — Андрея и Лукерьи Павловны. Причем имя Лукерьи Павловны даже сохранено в повести. Степан Яценко тоже лицо невымышленное. Это Степан Стеценко, сразу после оккупации назначенный секретарем Ворошиловградского горкома партии, человек, который только что вышел из подполья и который так же, как и комиссар батальона Алексей из рассказа «Власть», обладал удивительной властью над душами людей. В эти тяжкие годы люди верили Степану, выполняли его секретные поручения, давали приют подпольщикам. Пожалуй, и не перечислишь всех услышанных от людей, записанных, запомнившихся фактов, но особенно поражает история еврейской девочки из сундука — шестилетней малышки, которую люди скрывали от немцев, тайно переносили из дома в дом, перепрятывали из сундука в сундук. «У меня в руках, — говорил писатель, — оказался огромный человеческий материал, страшный в своей обыденности». И его нельзя было откладывать на будущие времена. Гражданский, писательский долг обязывал немедленно дать ему выход. Впоследствии с присущей ему в делах литературы требовательностью Горбатов сетовал, что написанная в чрезвычайно сжатые сроки повесть несла на себе печать торопливости, что многое он мог бы сказать полнее, глубже. «Но, — добавлял Горбатов, — я считаю, что во время войны важнее всего слово, сказанное вовремя». «Непокоренные», так же как и «Письма товарищу», всколыхнули миллионы людей в тылу и на фронте. «Правда» печатала повесть Горбатова на своих страницах из номера в номер, рядом с оперативными корреспонденциями с фронтов Отечественной войны. Это было сказанное вовремя слово.

Гордостью за советских людей — непокоренных — окрашена буквально каждая строчка повести, одновременно лирической и остропублицистической. Писатель хотел самому повествованию придать возвышенный, поэтический настрой. Так подсказывала ему тема. Композитор Дм. Кабалевский, автор оперы «Семья Тараса», считал повесть Горбатова музыкально построенной. И у нее действительно есть свой единый, непрерывный музыкальный ритм. Вспомним хотя бы постоянные повторы, подхваты ударной фразы в конце одной главы и в начале следующей. «Такой прием, — писал Кабалевский, — „отталкивания“ от предыдущего построения (или, можно сказать, наоборот, — развития предыдущего построения) в музыке встречается бесконечно часто» [2] . И так же как в музыке, в повести он приобретает особую эмоциональную силу воздействия.

В центре повествования мощная фигура старого заводского мастера Тараса Яценко, человека, который должен выстоять, выдержать, дождаться прихода наших войск, дожить до той счастливой минуты, когда громыхнет первый молот в кузнице мертвого, разоренного завода. Выстоять, стиснув зубы, жить, терпя муки, саботируя все распоряжения оккупационных властей, жить, чувствуя ответственность перед своей семьей, немощными женщинами, малыми детьми: «…никого у них сейчас нет на земле, кроме него, старого деда; он один отвечает перед миром и людьми за всю свою фамилию, за каждого из них, за их жизнь и за их души». Это «гарнизон» Тараса в старом его домике, на городской окраине в Каменном Броде. Однако в повести Горбатова Тарас становится еще и воплощением своего города, распятого, «сведенного судорогой и отчаянием», но не покорившегося, не сдавшегося врагу. Тарас как бы живая история города, его гордая память, его сила и ярость, скрытая, сдерживаемая до поры до времени.

Помните образ Тараса в конце повести? Страшный и грозный в своей ненависти к врагу, озаренный пламенем горящего города, стоит народный мститель Тарас, седой, без шапки, с занесенной над головой стариковской сучковатой палкой, призывая бить, без пощады бить фашистов, не позволить им живыми выбраться отсюда. Думается, не случайно Горбатов выбрал старику Яценко имя Тарас. Вольно или невольно он продолжил давнюю литературную традицию: гоголевскую. Кряжистый, могучий старик Яценко у Горбатова — Тарас. А самого слабого и нестойкого из трех сыновей Тараса писатель назвал Андреем.

Менее подробно в повести разработана линия молодых — дочки Тараса красавицы Насти, погибающей от руки фашистских палачей на виселице, и ее друга Павла. И хотя в общей картине, нарисованной Горбатовым, эти фигуры, быть может, не первоплановые, но они добавляют к ней свою краску. Без них неполной показалась бы панорама народной жизни при оккупантах.

А подлые, мелкие людишки без веры, изменники, готовые ради спасения собственной шкуры продаться немцам, — бывший приятель Степана Яценко — трус Цыплаков, бывший завхоз треста Старчаков, решивший поживиться на народном горе и открыть в городе комиссионный магазин, скупая все за бесценок. Какие в «Непокоренных» нашлись для них слова? Ненависти? Не стоят они того. Скорее презрение и гадливость — вот чувства, которые они внушают. Одно из отвратительных порождений оккупационного быта — наглая, вертлявая девица Лиза, переделавшая свое имя на немецкий манер «Луиза» и щеголяющая в каком-то пестром, крикливом наряде. Впрочем, все в ней было «и не русское, и не немецкое, а какое-то обезьянье». Лизка-Луизка гуляет с немцами, потому что девичий век краток, потому что ей, молодой, гулять хочется. А война, убеждена она, все спишет.

Ничего не спишет. Ничего не простит и ничего не забудет. Об этом не раз говорят и думают в повести ее герои. «Вернутся наши… И все увидят: кто ждал, кто верил, а кто — продал, забыл». Таким, как Лиза-Луиза, уже в разгар немецкой оккупации люди сказали свое осуждающее слово. Помню, в одном из освобожденных донецких городов работники нашей редакции записали песню «Позор девушке, гуляющей с немцем». Имени автора песни никто не знал. Она была безымянной, народной. А пели ее на мотив сошедшей с экрана и очень популярной до войны песни «Спят курганы темные». Песня глубоко взволновала Горбатова. Он вставил ее в «Непокоренных». Ведь песня сильно и жестоко осуждала всех новоиспеченных Лизок-Луизок. Кроме того, писателю очень хотелось, чтобы сохранилась, осталась, не ушла из памяти и эта горькая песня военной поры. Ее слова действительно обжигали:

В сборнике военной прозы Бориса Горбатова едва ли не самым обширным разделом оказались фронтовые очерки и корреспонденции. В этом есть своя закономерность. Как и всякий военный журналист, он многое видел сам, многое узнавал от очевидцев, и его очерки стали своего рода каждодневной летописью увиденного и пережитого. Неравнодушной летописью. Потому что никогда не мог он привыкнуть к увиденному и пережитому, не мог забыть и простить. Слишком спокойные журналисты всегда вызывали в Горбатове чувство острой досады. Среди его статей военных лет одна адресована фронтовому журналисту. С большим темпераментом он обращается к товарищам по перу и оружию, призывая быть беспощадным к врагам и рассказывать суровую правду, с присущей ему постоянной взыскательностью к самому себе; там же пишет, что не может даже в малой степени передать то, что сам же видел. А искать надо такие слова, «чтоб, прочитав их, никто нигде, даже в самом далеком от войны тылу, не смел остаться спокойным».