Непонятные
Шрифт:
На семейном совете порешили, что заработают поя больше денег, купят хорошую лошадь, крепкую повозку — и вот тогда!..
В один прекрасный весенний день Тенел и Лукерья погрузили на телегу свой домашний скарб, детишек и, распрощавшись с деревней, с каждым домом, с каждым жителем, пустились в дальний путь… Им приходилось не раз задерживаться в дороге, чтобы подработать денег, запастись провизией, новой одежонкой… Тенел с десятилетним Палваном не брезговали никакой работой. Лукерья и Маша посильно им помогали.
…Когда они добрались до восточного побережья Аральского моря, то обнаружили там большое скопление людей. Русские строили военные форпосты. Тенел и Лукерья решили, что негоже им появляться на родине Тенела без средств и имущества, и они нанялись на строительство военной крепости… Как только до них дошла весть, что русские вступили на каракалпакскую землю, они снялись с места. «Скорее, скорее домой! — не терпелось Тенелу. — В родной аул!»
3
В это же самое время в песках Каракумов от жажды и истощения погибали-умирали два путника — Калли-бек и седой человек, казавшийся совсем глубоким стариком, хотя ему не было и шестидесяти лет. Они лежали, полумертвые, на песчаном холме, худые — кожа да кости, покрытые грязью и пылью, как колючки в пустыне. Лишь по едва заметному дрожанию ресниц можно было догадаться, что путники еще дышат.
Их окружала безжизненная, с редкими саксаулами пустыня до самого горизонта. Песок, сплошной песок вокруг, и небо — бездонное, белесое небо, а на нем беспощадное солнце, которое поглядывало с любопытством вниз: кого бы еще загнать в нору? Кого бы еще опалить и обжечь?..
Путники лежали, взявшись за руки. Им казалось, что так им будет не столь страшно умирать, расставаться с жизнью…
— Аман, — простонал Каллибек, — Аман, не пожевать ли нам зерен от колючки?
— Жажда замучает, потерпим до ночи! — едва разлепив губы, отозвался Аман.
Каллибек был в отчаянии: «Неужели пришел мой конец? Столько пережить опасностей, добраться почти до дома и…» Он впал в забытье и стал не то грезить, не то вспоминать.
Тогда, почти двадцать лет назад, его купил у турецкого офицера англичанин. Купил как скотину, уже приготовленную к закланию, и привез с собой в Лондон. Здесь хозяин дал Каллибеку немного времени, чтобы освоиться, попривыкнуть. Он гулял по городу сначала в сопровождении мрачноватого слуги, потом — свободно, самостоятельно… Однажды Каллибека привели к мулле-турку и сказали, что тот научит его читать и толковать Коран, а вместе с ним — законы шариата… Два года одолевал он религиозные премудрости, два года вбивали ему в голову то, что он мог бы выучить и в Хиве… Правда, за два года он стал понимать англичан и сам научился изъясняться с ними, но ни о каких науках и думать, и мечтать было нечего…
Наступил день, когда хозяин вызвал Каллибека к себе:
— Я тобой доволен! Мулла тоже! А теперь слушай! Мы собираемся освободить Среднюю Азию от русских. Пробил твой час. Возвращайся на родину. Ты теперь грамотный, хорошо образованный мулла. Вживайся там, в своих краях, либо как мулла, либо как дервиш или там странник, путешественник — это как тебе будет удобнее. Но… но все, что отныне будет изрекать твой язык, — должно быть направлено против русских! Тебе будут верить — народ у вас доверчивый и темный! Ты много повидал! Англия сделала тебя человеком!..
Каллибек сразу же вспомнил Каракум-ишана. «Видно, этого тоже обучали здесь премудростям ислама! Ненависти к русским… Чтобы меня не пристрелили на месте, для вида соглашусь!»
— Хорошо, хозяин! Понял! — ответил он решительно.
Вскоре Каллибека посадили на корабль, отплывающий в Париж..
Каллибек оказался в Париже. Здесь, в этом многолюдном, ошеломляющем своей красотой городе, Каллибек замыслил удрать, скрыться от своих спутников.
В большом городе затеряться было нетрудно. Каллибек купил новую одежду, переоделся, свою отнес в укромное местечко и ночью сжег… В каждом прохожем ему мерещились преследователи, люди, которым приказано изловить его и привести на расправу к хозяевам. Каллибек устроился мусорщиком в глухом парижском пригороде, но, боясь за свою жизнь, часто менял жилище и работу… Со временем он узнал Париж не хуже тех, кто родился и вырос на бедных его улицах и в переулках… И все же беспокойство все гнало, все подгоняло Каллибека куда-то, пока не пригнало в Марсель. Здесь он нанялся в порт грузчиком.
«Эх, глупая моя башка! — отрывочные слова Каллибека скорее напоминали бред, чем связную нормальную речь. — Дырявая моя голова! Почему я удрал в Париже от тех, кто направлялся в наши края!.. Уж они бы доставили меня до родных мест, обязательно бы доставили! А там… Кто помешал бы мне там во всем признаться моим соплеменникам, покаяться!.. Казнили бы меня или помиловали, зато я все же увидел бы родину, вдохнул бы ее воздух, выпил бы глоток воды из Амударьи!.. Жил ли, умер ли — похоронен был бы на родной земле! На своей сторонушке!.. А может быть, я поступил правильно?.. Искупил теперь своими страданиями, своими муками прегрешения против Михайлова, Тенела, Ерназара-ага?.. Свою измену русскому царству?.. О господи! Прими мою душу с миром! О, как не хочется умирать… в этой знойной пустыне, в безвестности… Вдали уже виднеются мои… мои… наши холмы и горы. Добраться бы, уцелеть! Ведь не раз я бывал на краю пропасти…»
В Марселе Каллибек пробыл недолго; через год судьба занесла его в Алжир. Его нанял к себе одновременно и садовником и сторожем состоятельный алжирец; Каллибек обхаживал и охранял сад, большой сад с финиковыми пальмами, а когда созревал урожай, собирал его. Он собирал и припрятывал финиковые косточки; мысли о родине не покидали Каллибека; он мечтал по возвращении высадить у себя в стране финиковые рощи… Рощи райских деревьев… И быть садовником…
Образ жизни приучил Каллибека к постоянному молчанию, к постоянной настороженности и замкнутости. Он на собственном, горьком опыте убедился, что на чужбине единственный его друг — это он сам и что никто, ни один человек, не придет к нему на помощь. Рассчитывать можно лишь на себя, а следовательно, раскрывать и душу, и рот не стоит… Каллибека все считали глухонемым, и его это устраивало. А сам он научился и слушать, и слышать, и наблюдать.
Хозяин Каллибека куда-то переехал, и его наняли к себе два дюжих молодца; они объяснили ему, что работа у него будет ночная, нелегкая, зато прибыльная. Каллибек догадался потом, что они контрабандисты. Действовали они всегда ночью — выходили, когда стемнеет, в море, принимали какие-то тюки с судов, мешки, возвращались под покровом ночи в свою тщательно замаскированную то ли землянку, то ли пещеру; прятали там добычу и заваливались спать. День у них превращался в ночь, ночь уходила на опасный контрабандистский промысел.
Обедали хозяева Каллибека ближе к сумеркам. Они сосредоточенно, мрачно поглощали пищу, вроде бы и не ощущая ее вкуса и запаха. Они выделяли Каллибеку часть вырученных денег, как он догадывался, — совсем незначительную часть, но кормили-поили досыта: на веслах им нужен был сильный гребец. Иногда контрабандисты пропадали на день-два, а то и на три. Каллибек тогда оказывался запертым на замок, в одиночестве, с небольшим запасом воды и пищи — как в зиндане…
Пролетели еще два года его жизни.
Однажды контрабандисты явились в полночь очень возбужденные. Они спустились в свой тайник и вскоре предстали перед Каллибеком с мешками за плечами. Хозяева переложили содержимое в один здоровенный мешок и взвалили его на плечи Каллибека. Мешок был очень тяжелый.
Потом, как обычно, они бесшумно уселись в лодку и приказали Каллибеку грести, соблюдая особую осторожность. Они плыли долго, однако сегодня никто сигнала им не подавал. У Каллибека, уж на что он был вынослив и закален, начали неметь руки. На этот раз ни один из контрабандистов почему-то не подменял его на веслах. Они лишь понукали его шепотом: «Давай, давай, быстрее, быстрее!»