Чтение онлайн

Чем камни больше, тем проще им заявлять о своем огромном возрасте. Они — нагляднейший символ давних времен. Для меня лучшим примером служит цепочка гор, прозванных Флэтайронами. Пять колоссальных кусков песчаника, образовавшихся триста миллионов лет назад и поднятых почти вертикально медленным и сокрушительным столкновением тектонических плит, которое создало Скалистые горы. Они древние. Древние, как путешественники во времени из додинозавровых эпох.

А эта скала, на которую я возложила руки? Ее, должно быть, создали те же самые события, те же самые процессы, и в сравнении с прочими она была лишь крошечным камушком.

И все же?..

И все же.

Я пришла, я увидела, я ощутила… нечто. И что же я должна была осознать?

Парадоксы, вот что я ощущала. Эта невероятная громадина с колоннами была здесь на своем месте, как головокружительно древний элемент пейзажа. И одновременно нет. Она была частью тех же геологических процессов, воздвигших горный хребет длиной три тысячи миль. И при этом являлась чем-то большим, исключением из правил, чужачкой, в чьем создании, точно так же как в строительстве церкви, возле которой мы оставили машину, участвовал разум.

Она не просто пережила сотни миллионов лет, перескочив через динозавров, и первых млекопитающих, и нас. Ее корни уходили куда глубже. Если Флэтайроны пересекли озеро времени, эта скала преодолела океаны.

Ощущение было сродни падению, но лишь отчасти. Лишь пока я не достигла границы вечности. Стоит ее пересечь — и ты больше не падаешь. Падению нужна точка отсчета, нужны пролетающие мимо предметы и приближающаяся земля, а для меня все это было уже в прошлом. Время есть функция гравитации (кажется, это Эйнштейн сказал?), а для меня гравитация исчезла, как и любое чувство времени, и все, что я знала, разлетелось во все стороны и в никуда.

За исключением той аномальной штуковины, к которой прилипли мои руки.

Существовала сама скала — слои осадочной породы, складывавшиеся песчинка за песчинкой, точно так же, как и в любом другом месте. Но здесь, и только здесь, была еще и форма. А за формой скрывалась идея. А за идеей… что это было, способ мышления?

Иной способ мышления?

Откуда я вообще это знала?

Я снова услышала те же слова, на этот раз пришедшие изнутри меня:

Ты узнаешь их, когда почувствуешь их.

Ты узнаешь их, когда увидишь их.

Ты узнаешь их, когда прикоснешься к ним.

Нет. Я этого не хочу. Правда не хочу.

У меня опять закружилась голова, потому что снова возникла связь, точка отсчета, я возвращалась назад назад назад назад назад, и, может, это скала тащила меня к себе, а может, это я тащила ее, но невозможно было поверить, что я могу растянуться так сильно, так далеко, через такой огромный отрезок времени. Между нами было слишком много пустоты. Но я была точкой, и скала была точкой, и мы были точно запутанные частицы, и воздействовать на одну из нас значило одновременно воздействовать на другую, неважно, как далеко мы находимся друг от друга.

Потом вернулась гравитация, а вместе с ней — время, миллиарды лет, десятки и десятки миллиардов — хотя нет, даже Вселенная не настолько стара.

Ответ был тише шепота, но так очевиден: эта Вселенная — да. Но начни выстраивать из них цепочку — и у тебя получится очень интересная система.

Неважно, откуда я это знала. Как я вообще смогла такое пережить? Хрупкий человеческий рассудок не способен прикоснуться к подобным вещам, воспринять их, испытать их, ощутить их целиком и продолжать после этого функционировать. Где бы сейчас ни находилось мое тело, оно, должно быть, пускало слюну, если, конечно, давным-давно не сгнило вместе со всеми своими шрамами.

Ответ снова был очевиден: в детстве меня на это настроили. Я уже соприкасалась с этим измерением, и с той поры оно просачивалось в меня, в то время как я изначальная — та, кем я должна была стать, — понемногу отслаивалась и улетучивалась сквозь сухое пятно, которое тоже было своего рода шрамом.

А потом я снова начала падать — недолго, но с достаточной высоты, — и с громким шмяком плюхнулась задницей на землю.

Она меня оттащила. Бьянка меня оттащила.

Она уселась рядом со мной и обнимала меня, пока я пыталась подняться, способная лишь на жалкое барахтанье. И — о боже… я и правда пустила слюну.

— Я боялась, что она отнимет тебя у меня, — сказала Бьянка. — Мне кажется, это может случиться с кем угодно. Не только со мной.

Она баюкала меня так, как мне хотелось при первой нашей встрече, и все, что я видела, глядя на нее, — земную мать с коричневой кожей и мягкими бедрами, которая могла помочь мне снова стать прежней.

— Я ведь говорила, что почти ничего не помню о детстве, и знаю только то, что мне рассказывали?.. — спросила она. — Но один день я все-таки запомнила.

Но никакой прежней меня уже не было, так ведь? Оставалось лишь то, чем я была сейчас.

— Мы были на озере, и родители потеряли меня, пока я лежала под водой, на дне, как мне нравилось. Я провела там столько времени, что мне уже не хотелось дышать. Хоть я и была очень маленькой, но понимала, что это важно. Важнее этого не было ничего. Я знала, что если я задержусь здесь еще немного, то никогда больше не выйду на сушу. Я просто заплыву глубже и стану той, кого пыталась вспомнить. Я хотела этого. Но и боялась тоже. Поэтому я всплыла. Когда я вышла на берег, мама удивилась, увидев меня. Она так давно потеряла меня из виду, что решила, будто я ушла в туалет или к палатке с едой. Вот почему я знаю, что не придумала все это. Я и правда провела на дне столько времени.

Я посмотрела на нее, и парадоксы догнали меня. Порой Бьянка выглядела очень юной, будто студентка колледжа, круглолицая и пухлощекая. Так почему же в тот момент она казалась такой невообразимо старой?

Она глядела на коварную скалу с любовью и восторгом.

— Мы с ней одинаковые. Я похожа на нее больше, чем на тебя. Если бы я могла, я забралась бы внутрь, и слилась бы с ней, и осталась бы там навсегда.

Она протянула руку и похлопала по скале; послышались шлепки плоти о камень.

— Кажется, я должна тебя убить. — Я и вправду это сказала — так говоришь всякую чушь, не проснувшись еще до конца.

Бьянка даже не удивилась.

— Я боялась этого. Что кто-то захочет это сделать.

— Я не хочу тебя убивать.

— Так не убивай. — Как будто все настолько просто. — Но даже если тебе придется — разве это так плохо?

Нельзя сказать, что Таннер пришел в себя, скорее он дождался, когда его цепи перестанут дурить. Тот удар топорищем по челюсти не вырубил его; просто переключил несколько важных тумблеров, выдернул несколько проводов. Даже после того, как он оправился от пинка в живот и снова начал дышать, всему остальному потребовалось время на перезагрузку. В голове у Таннера гудело, перед глазами стоял туман помех, и он не мог понять, что ему делать с конечностями, даже если он сможет как следует их контролировать.