Чтение онлайн

— Неужели это сразу сделать нельзя? — спросил тот.

— Так оно посвежее выходит, — говорила старуха.

Антон только головою хмуро кивнул, быть может, соглашаясь или, быть может, упрямясь.

Потом слышались шаги, старуха засуетилась, замельтешила, хотела убежать, да бежать было некуда, она тогда прижалась к стене возле входа, рассчитывая не то, чтобы совсем слиться со стеною, но уж, по крайней мере, быть как можно менее заметной. Антон же, голову опустив, стоял равнодушно и лишь, когда вошли, снова поднял голову.

Сначала вошел охранник и, оглядевшись по сторонам, не обнаружил ничего подозрительного. Потом вошел он, вошел сам Хозяин, звали его Бруно Бровцын, но заглазно обычно именовали Хозяином, стремительною походкой он пронесся мимо Антона и приблизился к столам.

— Здравствуй, здравствуй, мастер, — отвечал он только на молчаливый поклон хмурого человека.

Потом появилась Лиза, она была сзади, но держалась вполне независимо.

Хозяин стал рассматривать вскрытые тела, особенно его заинтересовал Максим с отрезанною головою.

— А у этого где голова? — спросил он. — Что это будет?

— Всадник без головы, — подсказала Лиза.

Собеседник ее удивленно вскинул свои мохнатые брови.

— А лошадь?

— Завтра доставят с ипподрома, — отвечала Лиза.

— А у лошади голова будет?

— Конечно, — сказала Лиза.

— Завтра, — проворчал еще тот. — Все завтра!..

— Процесс небыстрый, — пояснила женщина.

Хозяин подошел к мертвому Казимиру и стал придирчиво того разглядывать.

— А это? — спросил.

— Аллегория рассудительности, — ответила Лиза.

— Вы не очень-то с вашей рассудительностью!.. — сварливо сказал Бруно Бровцын. — Мыслитель у вас получился, как будто он просто по нужде присел.

— Зато Вечная Весна получилась превосходной, — сказала Лиза. — Эротично! Стильно! Изысканно!

— Пора бы уж подновить «Весну», — сказал еще Бровцын.

— Это уже поставлено в план, — согласилась Лиза.

Хозяин обошел другие столы и стал осматривать лежащих на них. Лиза приблизилась к тому с деликатным ее пояснением.

— Социальный статус этих не столь высок, чтобы создавать из них что-то эксклюзивное. Может быть, будут просто «Граждане Кале».

— Не надо слишком увлекаться символикой, — возразил он. — Нужна правда факта, эстетика простого случайного наблюдения. Как будто мы просто вышли на улицу, вышли с закрытыми глазами, потом на секунду открыли их и снова закрыли. Что мы увидим за эту секунду, что мы запомним?

— Я поняла, — тихо сказала Лиза.

— И только когда мы освоим такого рода эстетику, тогда можно уже выходить на жанровые сцены.

— Я объясню это Антону, — еще сказала Лиза.

— Вот-вот, надо всем это объяснить и хорошенько усвоить самим.

— Все будет исполнено в точности так, — сказала Лиза.

— Вот и хорошо, — сухо говорил Хозяин и снова стремительно зашагал в сторону выхода. — Кстати, гости уже собираются на праздник, а мы еще не одеты, — бросил он еще на бегу.

Лиза и охранник шагнули за Хозяином следом. Из черного дверного проема тянуло сквозняком, влажным и болезнетворным, как будто бы поблизости начинался подземный ход, длинный и путанный.

Никитишна, бледная и напуганная, отделилась от стены. Они с Антоном переглянулись, и старуха заметила на лбу и на висках у Антона тончайшие бисеринки пота. Она, впрочем, и сама выглядела не лучше. Или даже наверняка хуже; возраст проклятый! возраст ни для кого не подарок!.. Кто в нелепом и несчастном своем недомыслии считает, что возраст — подарок? Скоты, скоты!..

Психологи переглянулись. Гальперин остановил фургон, была улица темная, глухая и пустынная, и оба они, не сговариваясь, вылезли из кабины. Помочились оба по разные стороны фургона, будто стеснялись друг друга, будто церемонились один перед другим, а потом уж занялись делом.

Гальперин раскрыл двери фургона, и в мутном его сумраке, в глубине, они увидели жидко блеснувшие на миг белки глаз философа.

— Выходи! — скомандовал Иванов.

Нидгу вылез из фургона и тревожно оглянулся. Впрочем, оглядывайся не оглядывайся — никого вокруг не было!..

— Ну вот мы на тебя сейчас поглядим, — весело сказал Гальперин. — За просмотр денег не берут.

Что было сказать на это? на это сказать было нечего, философ и промолчал; невзирая на его высокую вербальную одаренность, все равно промолчал. Глаза его были в беспокойстве, зрачки и ресницы его трепетали.

— Ну, давай! — сказал Иванов.

— Что? — осторожно спросил философ.

— Как что? — удивился Иванов. — Ты ведь философ?

— Философ, — обреченно согласился тот.

— Вот, — хохотнул Иванов. — Мы — психологи, ты — философ. Братья по разуму, можно сказать.

— Давай! Философствуй! — подсказал ему Гальперин.

— О чем?

— А тебе, что, обязательно нужно о чем-то? — спросил Иванов.

— Да, — сказал Нидгу. — Мне нужно превентивно отрефлектировать амплитуду и модус моего самопроизвольного дискурса.

Психологи снова переглянулись, на сей раз с некоторым неудовольствием.

— А ты понимаешь, что, может быть, со смертью своей беседуешь? — спросил Гальперин.

— Понимаю, — отвечал тот.

— И что же, выводов-то не хочешь сделать? — поинтересовался Иванов.

— Я стараюсь.

— Плохо стараешься! — прикрикнул Гальперин.

— Прошу вас: дайте мне какую-то тему, — сказал Нидгу поспешно.

— Тему? — задумался Иванов.

— А вот хоть о смерти своей можешь, — посоветовал Гальперин.

— Да, — согласился Иванов. — Это хорошая тема. Актуальная.

— Я много размышляю о смерти, — начал философ. — И даже не в том дело, что я пытаюсь осознать свое «я» — задача, строго говоря, неразрешимая, но вообще: смерть субъекта, его физическое и ментальное пресечение — есть тема, чрезвычайно актуальная в философии.

— Так, — удовлетворенно улыбаясь, закивал Гальперин.

— Нетрудно увидеть, что между физическим распадом, смертью интеллекта и кончиною духа даже не зазоры, но — пропасти, три пропасти.