Чтение онлайн

Изредка попадались также электрические коляски и даже автомобили — последним криком моды была марка «роше-шнейдер», — но они еще так напоминали конные экипажи высотой, формой, занавесками, угловыми фонарями, похожими на дилижансные, что можно было ошибиться. Рев, вырывавшийся из огромного рожка, заставлял лошадей вставать на дыбы, а прохожих — шарахаться. Шоферы, бывшие кучера, пока все еще носили широкие бакенбарды. Выездные лакеи, взятые на пикник, взгромоздившись сзади, держались по обыкновению очень прямо, скрестив руки на груди.

На это и смотрел с уважением скромный ремесленник. Отслужив в Компьене в 5-м драгунском полку и отличившись портняжным мастерством на службе у полковника Гранье де Кассаньяка, он вышел в отставку и открыл мастерскую в Круа-Сент-Уэне.

Выбор был сделан правильно.

Более века назад в компьенском лесу охотились франкпорцы. Но как за это время изменился их внешний вид! Одетые в красное в 1790 году, франкпорские стрелки сменили свои мундиры на зеленые в 1848 году и носили их до тех пор, пока Наполеону III не пришла в голову злосчастная идея тоже одеться в зеленое. Тогда они были вынуждены отказаться от зеленого и перейти на серо-голубое. Но всякий раз, как приходилось менять одежду хозяевам, меняли ее и лакеи. Именно это и интересовало прежде всего бывшего портного 5-го драгунского полка. Ибо его делом было одевать не владельцев сверкающих колясок в летящих рединготах и шелковых зеркальных шляпах, не красавиц, портреты которых писал Болдини, не амазонок в треуголках, а их слуг, доезжачих, псарей и конюхов в ливреях.

Своего визита к сент-уэнскому портному Габриэль Шанель не забудет.

Она часто рассказывала о том, как был ошеломлен портной, увидев ее. В мельчайших деталях она порой описывала мастерскую, клиентов в рейтузах и мягких шляпах, легкий запах английского лака, мешавшийся с навозным духом, пропитавшим одежду посетителей. Рассказы ее были так хороши, что, вероятно, она говорила правду.

Она уверяла даже, что в тридцатых годах, узнав ее на фотографии, портной написал ей, и она приняла на улице Камбон «маленького старичка, очень заурядного», черты лица которого стерлись у нее из памяти, но вокруг него витал знакомый, незабываемый запах: «От него по-прежнему пахло лошадьми».

Они переписывались до войны. А потом связь прервалась… Она, казалось, была больше возмущена, чем опечалена его исчезновением. Мысль о том, что он умер, не приходила ей в голову.

Когда в 1907 году, при первых погожих днях, любители деревенского воздуха садились в карету, запряженную великолепными лошадьми, и отправлялись на природу, чтобы «запросто» опустошить корзинки с провизией, женщины были разодеты, как в городе.

Именно такими их любили мужчины.

Между тем тогдашняя мода была страшно неудобна.

С началом века вспыхнуло своеобразное безумие, затянувшееся надолго. Все свелось к реминисценциям. Начали с подражания Людовику XVI, после чего в моду вошли тафта по будням и праздникам, пастушьи шляпы и цветочные мотивы, бывшие в чести при дворе Людовика Любимого. Все — будь то мебель или литература, театр или светские увеселения — оказалось затронутым этим повальным увлечением. Во время импровизированных пикников все знаменитости Предместья собирались у маркизы де Соммери и пировали под деревьями в шляпах а-ля Помпадур, с напудренными волосами. Не устояла даже Сара Бернар… Она поставила самую скверную пьесу своего репертуара, лишь бы иметь удовольствие сыграть роль Марии Антуанетты в ничтожном творении Лаведана и Ленотра «Варенн».

Длинные юбки, громоздкие шляпы, узкие туфли, высокие каблуки — все, что мешало ходить и вызывало необходимость помогать женщинам передвигаться, успокаивало мужей, ибо в подобных туалетах они видели знак женской покорности. Раз их супруги по-прежнему не могли обходиться без них, значит, жизнь на вольном воздухе не подвергала их власть опасности. При любых обстоятельствах женщины были обязаны одеваться и вести себя так, словно были хрупким, драгоценным, требующим заботы и защиты предметом. Этой необходимости следовало подчиняться, ибо речь шла не столько о моде, сколько о привилегиях, не столько об изысках в одежде, сколько о признаке касты, столь же важном, как деформация ног, на которую обрекали женщин в Древнем Китае, или деревянный диск, вставлявшийся негритянкам в нижнюю губу. Туалеты модниц свидетельствовали об их принадлежности к определенному кругу, где свободы, дарованные прекрасному полу, имели свои границы. Было очевидно, что; украсившись сложными прическами, водрузив на головы дорогостоящие катафалки, где покоились, растопырив крылья, невинно убиенные птицы, светские женщины никогда не окажутся в числе тех, кто соблазнялся последними новинками, что они не позволят лорнировать себя в купальных костюмах, не станут выставлять себя напоказ на площадке омнибусов [13] или носиться на велосипедах по Булонскому лесу.

Лошади, только лошади.

Не существовало занятия, более для женщины достойного, не было спорта, лучше сохранявшего женскую загадочность. Наездники сходились в том, что было верхом неприличия требовать от женщин, чтобы они карабкались на сиденье автомобиля, тогда как в карету они могли сесть, не показав даже краешка лодыжки. Видеть женщину на лошади было еще приятнее, и амазонка становилась еще желаннее оттого, что длинная юбка доходила ей до каблуков.

Многие верили в то, что мотор — преходящее увлечение.

Хотя гаражи начали постепенно вытеснять конюшни, хотя в Париже уже смогли организовать распродажу трехколесных, четырехколесных велосипедов на бензине, обычных велосипедов, электрических машин, находившихся во владении некоего принца Империи [14] , тем не менее светская женщина никогда не рискнула бы водить подобные механизмы. В аллеях парка, вдали от нескромных взглядов — куда ни шло… Но на публике? Как можно показаться на людях с открытыми икрами, в велосипедных штанах, то есть в одежде, практически запрещенной постановлением Министерства внутренних дел? Жертвой блюстителей порядка стали две молодые иностранки, барышни Баскез де ла Майя, осмелившиеся поставить свои велосипеды у дерева и сделать в штанах несколько шагов по лесу Сен-Грасьен. Префект Эра тут же сигнализировал об их недостойном поведении в дирекцию сыскной полиции.

И штаны, и их владелицы показались подозрительными.

Сколь же велико незнание условностей у тех, кто по складу характера способен на риск! Самый простой способ бросить вызов общественному мнению — пренебречь им, о том не подозревая.

Габриэль Шанель, разумеется, не осознавала, сколь необычным было ее решение отправиться к портному из Круа-Сент-Уэна и просить его сшить по ее меркам брюки, — ему и во сне не могло присниться, чтобы женщина носила такие. С первой же встречи со скромной клиенткой, которая хотела, чтобы он скопировал галифе, одолженные ей конюхом-англичанином, портной понял, насколько эта посетительница отличалась от всех, кого он видел прежде.

Незнакомка не испытывала ни малейшего сомнения насчет уместности подобного костюма — дело в том, что она хотела сэкономить на паре сапог и вместе с тем садиться на лошадь по-мужски.

Это казалось немыслимым.

Пошив костюма для новой заказчицы оказался для портного таким же невероятным приключением, как то, что довелось пережить сорок лет назад молоденькой работнице с улицы Людовика Великого, когда она увидела, как два огромных кринолина с трудом протискиваются в ее мансарду… Графиня де Пурталес и принцесса Меттернихская открыли двору в Тюильри имя неизвестной модистки — Каролины Ребу.

Но в Круа-Сент-Уэне все произошло совсем по-другому, ибо скромный портной навсегда остался в тени.

В данном случае проявилась одна из черт характера Шанель — упорное нежелание признавать чужие заслуги и выдвигать кого-то другого, кроме себя.

Ничто не пугало Габриэль.

Она стала заниматься верховой ездой в дождь и ветер, в любое время дня и года. Ее выносливость была прямо пропорциональна ее стремлению изумлять. Гордая, неистовая, она сумела поразить даже бывалых наездников.