Неправедные
Шрифт:
Она вернётся, не уйдёт, я был не прав
Прости, что не сберёг…
(Nebezao, А. Леницкий — «Как ты там»)
И этот трек идеально попал в моё настроение. В общем, меня накрыло. В голове, один за другим, повспыхивали кадры из нашей короткой с Маринкой лав-стори…
Вечер, когда я впервые увидел её в парикмахерской… Наша прогулка под дождём… То, как она меня отбрила…
Она изначально не хотела быть со мной, я же чувствовал. Мне не хватало её, постоянно не хватало…
Ну как ты там-там? Я тебя рисую по рукам, там.
Накрывает плотно как дурман, там.
Я как волк голодный без тебя.
Мне просто невозможно…
Новая вспышка: примерочная, Она напротив, тело к телу… Тогда я так перетрухнул, что не смогу себя контролировать…
Вспомнились её поцелуи, наша жаркая и единственная по итогу ночь вместе, её глаза… и стало невыносимо… Меня почти скрутило. Возникло полное ощущение, что из груди что-то вырвали. Потрепали, потоптали, выпотрошили и вставили обратно.
Дико захотелось курить.
Но мы всё танцевали. И меня всё обнимала другая, очень ласково, тепло, мягко, обволакивающе и словно понимающе.
И я её обнимал.
…Ну как ты там, там?..
Глава 30
Сергей
А дальше было продолжение банкета. То есть, пародий. А я продолжил бухать. Заглушать раздирающую изнутри пустоту алкоголем — самый доступный из возможных способов. Самый лёгкий. Кто-то скажет — для слабаков.
А я и есть слабак. Именно так я себя и чувствовал. Разбитым, сломленным, слабым… А ещё чмом, ни на что не способным ничтожеством.
…Ты ничего не умеешь, не можешь, ты не научился ещё даже зарабатывать!..
Забив на Валерьевну, которая, походу, уже свалила, я запрыгнул прямо с ногами и по-турецки уселся на стоящий у сцены рояль. Оттуда было лучше видно и там не было Трунина — а мне уже не хотелось с ним общаться, я знал наверняка, что теперь обязательно найду в его мимике или тоне голоса осуждение.
И вот под светом софитов «я»: по, похожей на мою летнюю, клетчатой рубашке, капюшону и, главное, гитаре в руках с первого взгляда стало ясно, кого Лебедь изображает.
Он вышел на центр, поставил стул, сел. И тут же суетливо, с каким-то ультра-писком, набежали девчонки: Леська, Бекетова. Они стали умолять его спеть, а он, зажав чуть ли не всем телом гитару, начал рьяно отбиваться от них со словами:
— Отвалите от меня, отвалите, отвалите!..
И, если честно, это действительно выглядело весело. Но ещё веселее стало, когда он типа наконец согласился, гордо и с явным перебором задрал башку… и такой: «Ну, ла-а-адно!» — и начал петь…
В общем, Лебедю за актёрское мастерство твёрдый пятак. Орал он максимально погано, жутким, таким, что реально уши в трубочку и летучие мыши в окрестностях в ауте, голосом, и так отважно лупил по струнам… что я едва прямо на рояле не встал. Хотел поаплодировать ему стоя.
Серьёзно — было прикольно. Я даже из своей депры в эти минуты вынырнул.
И, если б меня так не шатало, я бы, наверное, всё-таки это сделал. Устроил бы ему овацию.
Но тут снова загремела музыка, и ко мне подобралась Леська.
— Ну что, как тебе?! — закричала, заставив меня склониться к ней.
Я, чтобы не надрываться, просто жестом показал ей класс.
И думал, на этом исчерпано. Но она всё тёрлась рядом, а через минуту-другую снова прильнула к моему уху:
— А помнишь, мы с тобой хотели этим прямо здесь, на рояле, заняться?!
Я и не расслышал толком, и просто сразу не понял.
— Чем, этим?
— Любовью, Серёж.
Тут я увидел её глаза. Она была не лучше меня, тоже поддатая. Но её слова меня всё равно озадачили.
— Ну, и что ты так смотришь? — усмехнулась она, отпив из вытянутой из-под занавеса бутылки.
— Почему «любовью»? — Я поискал взглядом Лохматого. — Просто тупым, животным сексом, разве нет?
Леська замерла, кажется, прямо с глотком во рту. Долго смотрела на меня сначала внимательно, словно не веря, затем, мне показалось, разочарованно, потом свалила.
А дальше был ещё один номер. Последний. На сцену на этот раз вышла она сама. Леська. Только разодетая, как пугало. На ней был чёрный балахон, широкие, совсем не по размеру ей, брюки, а под балахоном, видно, что-то напихано. Типа грудь. Огромная, неестественная, выпирающая вперёд и выглядящая не столько комично, сколько блевотно, отвратительно.
Ещё был парик — тоже чёрный. Чёрные стрелки до ушей, почти чёрная, с синим отливом, помада.
И тут зазвучала музыка, и она запела:
Сбереги меня, прошу.
Я слабее, чем кажусь.
Я тебе принадлежу навек…
Ты по-прежнему мой бог.
Я ловлю твой каждый вздох
И у сердца прячу боль от всех…
Это было странно, сначала, я уверен, никто не понимал ничего. Песня была «Тимонинская», то есть, Тимонина её когда-то очень хотела, но ТВ её обломала. Типа, слишком драматично, по-взрослому, не надо… Но все знали, что песня её (у нас было правило — «чужие», то есть, уже раз кем-то исполненные, ясно, что не оригиналом, песни не трогать). А тут её поёт Леська. Причём, честно — поёт круто. У Леськи вообще голос зашибись…
Твоё имя значит рай.
Бьется сердце через край.
Я, за ним, закрыв глаза лечу…
Все молитвы о тебе.
Все стихи и песни все
За один твой взгляд отдать хочу…
(Анита Цой «Небо»)
И тут начинается припев. И Леська начинает не петь — орать. Стрёмно, явно глумясь, визгливым, срывающимся на хрипотцу голосом:
Пожалуйста, Сега, не надо больнее!
Я жить без тебя не могу, не умею!
Хочу тебе, Сега, отдаться с разбега!
Пожалуйста, Сега, возьми меня, Сега!!!
При этом она тянет руки ко мне, трясёт, как цыганка, этими дебильными сиськами… Одна из них лопается, вылетает… Народ полегает в приступе истеричного хохота…
А я верчу башкой в поисках Тимониной. Понимаю, что та уже удрала, и, поддавшись какому-то, походу не совсем разумному всё-таки, порыву, соскакиваю с рояля и выдвигаюсь следом.