Чтение онлайн

Там можно было легко запутаться, поэтому я решил занять немного времени у командного состава и рассказал всю историю с самого начала, повторив всё то, что ранее говорил Горшкову.

Правда, рассказывая всё это, я думал только об одном: «Как бы поскорее мне отделаться от излишней заботы командования и переговорить с Зорькиным, что называется, тет-а-тет».

Через двадцать минут командиры ушли, пообещав, что завтра меня навестят. Я поблагодарил их и негромко попросил Воронцова остаться на минутку. Тот сказал Неверовскому, что догонит, и вопросительно посмотрел на меня.

— Товарищ Воронцов, скажи, а как вы в той лесополосе оказались? Что вы там столь малыми силами делали? — задал я интересующий меня вопрос.

— Так нет больших сил-то у нас, — хмыкнул он. — Вот и пошли тело твоё искать с теми, кто мог. Я, Садовский, Зорькин и пара бойцов НКВД. Шли аккуратно, боялись на немцев нарваться. Но оказалось, что они те, кто не погиб, все ушли, забрав с собой раненых.

— Ясно, — кивнул я и, чувствуя всем сердцем наливающуюся злость, спросил: — А кто в меня гранату кинул? Зорькин?

Я чувствовал, что это должен быть он.

— Нет, Садовский, — развеял мои подозрения чекист.

Однако всё же нужно было уточнить, и я спросил:

— Ты в этом уверен? Точно не Зорькин?

— Точно. Садовский приказа не дождался, — покачал головой Воронцов. — А если бы она не попала под корни того здорового пня, то тебя бы с нами не было.

Я был с ним согласен — фортуна мне в этом благоволила и после взрыва оставила не только в живых, но даже без царапин. Как, впрочем, повезло и в том, что это оказался не Зорькин.

«Значит, не совсем он тварь. Значит, не хотел замести следы и убить меня как свидетеля, который видел его мерзкий поступок».

— А почему ты предположил, что это Зорькин? — как бы между делом спросил чекист.

Я уже понял, что Воронцов стал что-то подозревать. Но рассказывать ему я ничего сейчас не хотел. Сейчас я желал увидеть предателя, сказать ему пару ласковых и уже затем с чистой головой лечь спать.

— Просто спросил, — как можно более нейтральным тоном, произнёс я и стал подниматься.

— Ты куда? — не понял Воронцов.

— К Зорькину хочу сходить.

— Тебе нельзя подниматься. Лежи.

— Да можно, — отмахнулся я. — Я ненадолго к нему. Скажу пару слов и вернусь. Он же в соседней палате лежит?

— Ага, — кивнул тот и предложил: — Может быть, я его сюда позову?

— Не надо. Иди по своим делам. Я сам справлюсь, — сказал это, а потом после некоторых усилий сумел сесть на кровати. — Прогуляюсь немного и вернусь.

Воронцов вновь неодобрительно покачал головой, затем, дав опереться на свою руку, помог встать и, аккуратно взяв меня под локоть, сказал:

— Давай я тебя лучше провожу.

Зайдя в соседнюю палату, поздоровался со всеми, кто был внутри. А там, кроме Зорькина, находилось ещё три человека.

Несмотря на то, что я был замотан в бинты, словно мумия, Иван меня узнал и сразу же изменился в лице. Побледнел и потупил взгляд. Было видно, что он сразу, как только меня увидел, прекрасно понял, по какому поводу я к нему пришёл. А так как в палату я вошёл в сопровождении Воронцова, одетого в форму НКВД, то у труса, наверняка, сейчас уже все штаны мокрые от страха стали.

— Ну, здравствуй, Иван, — сказал я и, решив, что при чекисте разговор вряд ли получится, повернувшись к тому, сказал: — Спасибо вам, товарищ лейтенант госбезопасности, за помощь. Теперь я уж как-нибудь сам.

Зорькин всё же нашёл в себе силы и, сглотнув, произнёс:

— Здравствуйте, Григорий Афанасьевич. Здравствуй, Алексей, — потом поднялся и добавил: — Мы тебя искали.

— Наслышан, — кивнул я и обратился к раненым: — Товарищи, вы не оставите нас на пару минут? Или тут есть неходячие? Тогда давай, Иван, выйдем в коридор, пройдёмся.

— Да нет, — сказал усатый красноармеец. — Тут все собрались нетяжёлые, так что выйдем, перекурим. Говорите, коль надо.

Пропуская трёх раненых, негромко обратился к Воронцову:

— Я с ним один на один поговорить хочу. Ты вроде говорил, что тебя ждут?

— Один? Ты уверен? — негромко спросил чекист.

— Да.

Воронцов не стал больше ничего выяснять и вышел.

Зорькин встал, не глядя на меня, подошёл к большому окну, открыл его, вздохнул полной грудью, а затем, повернувшись и посмотрев мне в глаза, спросил:

— Он не знает?

— Нет, — покачал я головой, потом добавил: — Но как ты понимаешь, догадывается.

— Догадывается, — согласился Зорькин, сел за стол, взял в руку нож, затем карандаш и стал его бессмысленно затачивать, размышляя вслух: — Твои слова против моих слов, но… — он сделал паузу, постучал по острому кончику карандаша и, кивнув себе, продолжил: — … ты с ним в хороших отношениях. А значит, он поверит тебе. И моя карта бита.

Вероятно, он очень нервничал, потому что, бросив заниматься ненужной заточкой, убрав карандаш с ножом в сапог, обхватил голову руками:

— Ты не поверишь, Забабашкин, это же со мной первый раз случилось. Ты же знаешь, я не трус. Мы же с тобой не раз на немца ходили. И за самолётами бегали, и сбивали их, и снайпера ты того немецкого при мне убил. И других немцев тоже убивал, а я патроны тебе подавал. Ты это помнишь?!

— Помню, Ваня, помню. Но помню я и то, как остался один.

— Прости! — он упал на колени. — Не знаю, что на меня нашло. Не знаю, что случилось. Сломался! Сломался!! Но ты можешь понять это или нет?! Можешь понять и простить? Никогда так больше не сделаю! Понимаешь меня? Никогда!

На душе от таких слов у меня заскребли кошки. Я видел, что человек мучается, стыдится своего поступка. Видел и слышал сказанные слова. А потому поверил ему.

Да, человеку свойственно совершать ошибки. Зорькин струсил и был презираем мной. Но сейчас я видел его мучения, видел искреннее раскаянье и сам, ощущая всю глубину его терзаний, решил забыть, как о страшном сне, о том неприятном эпизоде.

— Хорошо! Я прощаю тебя. Но ты должен дать слово, что этого больше никогда не повторится, — стараясь держать ровный тон, произнёс я.