Чтение онлайн

Какой злокозненный дух дернул его за язык, а потом хихикал, потирая гаденькие лапки, сие неизвестно. Увы! Слово было произнесено. Доказывать свою верность и преданность, столь экзотическим способом казалось благоразумному Эгберту сущей пыткой. Но изворачиваться и хитрить рыцарь не умел, отказаться же от данного (в недобрый час) слова — считал ниже своего достоинства. Оставалось одно. Терпеть.

Бедный рыцарь! От него убийственно разило потом — даже мухи, боясь упасть в обморок, облетали его стороной. А вот придворные кавалеры оказались не столь брезгливы: время от времени принюхиваясь к несчастному, они окидывали его уважительным взглядом.

Внезапно в мозгу Эгберта вихрем пронеслись все пережитые им злоключения, и дикая, нечеловеческая усталость охватила его измученное тело. Не имея возможности пошевелить ни рукой, ни ногой Эгберт лишь улыбался, глядя на могучего старца, чья кряжистая фигура нависала над ним, как скала. Происходящее казалось рыцарю бредовым, путаным сном и абсолютно не вязалось с содержанием известных ему рыцарских романов. Да и сам он был отнюдь не Ланселот. И, уж тем более, не многославный Эрлих-Эдерлих-Эрбенгардт, чью историю он с детства знал почти что наизусть. И уж, конечно, не… Кто именно, Эгберт не успел додумать: его попросту сморил сон.

Глава четырнадцатая

— Что вы, сир Галахад! Моя сестра вовсе не хотела оскорбить вашего господина! То есть… конечно, хотела, но… в общем, совсем не хотела, — окончательно запутавшись, нежный голосок сконфуженно смолк.

— О, мадам! — запротестовал бархатный мужской баритон.

— Мадемуазель, — еле слышно поправили говорящего.

— Стра-анно… С такими прекрасными, гм-м…гм-мм… внешними данными? Грива хоть куда, а ноги-то, ноги! Да вы любой кобыле сто очков вперед дадите! О, пардон!

Последовала красноречивая пауза.

— Ах, сир, пожалуйста, не смотрите на меня так! Не надо так смотреть — вы меня конфузите, — раздался быстрый смущенный шепот. — И, вообще, речь не обо мне… когда сир рыцарь очнется, передайте ему мои извинения. От Мелинды вы их вряд ли дождетесь! — ехидно заключил нежный голосок и раскатился тоненьким хрустальным смехом.

Эгберт, тем временем, почти оклемался и теперь просто изнывал от любопытства. Он слегка (чуть-чуть, еле заметно, са-амую малость!) приоткрыл глаза. В образовавшуюся щель видно было немного, но вполне достаточно.

Прелестная белокурая девица, та самая, которую он едва не «спас», раскрасневшаяся, с искрящимися глазами, беспрестанно хихикая, беседовала с его конем.

«Господи, твоя сила! Я мыслю, значит, я существую. Так, уже хорошо. Мозги целы, и я либо сплю, либо сошел с ума. Конь ведет светскую беседу, О-о-ооо… И откуда он галантности понабрался? Комплиментов?! Не-е-ет, эт-то я бре-ежу…» — И рыцарь медленно сомкнул ресницы.

Между тем, Галахад склонил набок красивую, будто выточенную из эбенового дерева, голову и, не сводя с девушки томного взгляда влажных карих глаз, вовсю расточал комплименты. Иссиня-черная грива шелковым пологом свисала почти до земли, едва касаясь изящных копыт. Возгласы девушки становились все более смущенными (при этом, все более довольными). Она охала и ахала, то и дело вскрикивала и заливисто смеялась. Словом, обычная светская беседа.

— Ах, сир Галахад! Мы, кажется, заболтались. Идемте-ка, я вас пока спрячу. Идемте, идемте! — неожиданно заторопилась девушка.

— Но за-аче-ем? — в бархатном голосе вороного красавца послышалось недоумение.

— Скоро дед явится. Ужин готовить. Он это дело никому (никому!) не доверяет. Думаю, вам пока не стоит попадаться ему на глаза. Ах, да пойдемте же скорей! Ну, пожалуйста! — умолял нежный голосок.

— Только ради ваших дивных глаз, о нежнейшая и благоуханнейшая роза! Исключительно ради них. Слушаю и повинуюсь!

— Ах, сир Галахад

!

Едва лишь их голоса смолкли в отдалении, как рыцарь (вставать ему не хотелось, а без одежды это было и вообще немыслимо), от нечего делать внимательно разглядывавший потолок пещеры, и неожиданно увидел совсем близко от своего лица орлиный нос (не нос, а какой-то клюв) и до боли знакомые круглые глаза. Правда, сейчас они смотрели вполне дружелюбно.

— Жив, бродяга? — прогудел старик. — Так вставай! Нечего бока пролеживать. Вставай, вставай! Я — не девка, меня стесняться нечего. Тряпки я тебе принес.

«Тряпками» оказались почти новая белая ряса и холщовые штаны. Размер того и другого поражал воображение. Эгберт кое-как, под насмешливым взглядом старца, завернулся в непомерное одеяние и (насколько мог) туго перепоясался веревкой.

— Совсем, как я в молодости. Надо же! — умилился старик. — Правда, я и тогда смотрелся получше твоего, — самодовольно изрек он и вдруг спохватился: — Ох, сын мой! Да ты ж не знаешь, с кем разговоры разговариваешь. Кто я да что. Будем знакомы: отец Губерт, бывший глава богатейшего и достойнейшего из аббатств — Фета-бри-Пармезан, ныне — вольный монах и сибарит.

— А-а-а? — открыл рот для вопроса рыцарь.

— Бэ-ээ! — отрезал монах. — Не все сразу. И как ни в чем не бывало, продолжал: — Вообще-то, по правилам мне полагается белая ряса, но это ж так непрактично. Сам видишь, — доверительно сообщил он и смущенно оглядел свое покрытое пятнами, пропитавшееся перцем, с присохшими кое-где кусочками жареного лука, основательно засаленное одеяние. — Да и не люблю я привлекать к себе излишнего внимания. Когда-то, правда, любил. Давно это было, ох, давнее-ехонько… — он тяжело вздохнул. — Эх, сын мой, сын мой, — сокрушенно продолжал монах. — Был бы я сейчас могущественнейшим из сеньоров. Райская жизнь, сын мой, поистине райская жизнь. Ни забот тебе, ни хлопот. Эхе-хе-е…

— И у герцога, и у короля полно забот, святой отец. И хлопот тоже — предостаточно, — возразил Эгберт.

— В сравнении с моими, разве ж это хлопоты? Да-а-а… Так бы оно и было… Кабы не одно глупейшее изобретение рода человеческого. Идиотизм, да и только! А называется сия дурь весьма торжественно: майорат. Знаешь, что это значит? — и, не дожидаясь ответа, продолжал: — Майорат, сын мой, — это такой способ раздела имущества, при котором все, кроме старшего брата (а не только младший), остаются в дураках. Родись я всего на час раньше… всего на час! Да что ж это я! — спохватился отец Губерт. — Ты ж голодный. И не строй тут из себя Воплощение Рыцарского Идеала! — вскинулся старик, заметив слабый протестующий жест Эгберта. — Да ты и на рыцаря-то не похож. Я этих громил-бандюганов хор-рошо-о изучил, было времечко.

Впрочем, что идеальный, что простой смертный, а внутри-то мы все одинаковые. Желудок да кишки пустоты не потерпят. Так что, сын мой, приступим, благословясь!

Дюжий старец вышел из пещеры, перекрестился, неторопливо закатал рукава черной рясы, поплевал на ладони и взялся за деревянный молоток.

Эгберт давился слюной, наблюдая за святым отцом, который со свирепой сосредоточенностью (если не сказать — с остервенением) колошматил по огромным кускам (нет, кусищам) сочного мяса. «Как бьет, ка-ак бье-оот! У-ух-х, ты-ии!» — дивился рыцарь, старательно уворачиваясь от летящих в его сторону брызг крови и мясного крошева. «Будто с врагами христианства расправляется!»