Чтение онлайн

— Ладно, шорт с тобой!

На какое-то мгновенье воздух вокруг рыцаря стал плотным, как стекло. Запахло плесенью и давно вышедшими из моды цветочными духами. Раздался тяжелый, страдальческий вздох, «стекло» вздрогнуло, громко дзынькнуло…

…и посреди поляны (прямо из воздуха) медленно возникла и, с кряхтением, опустилась на траву большая старая дверь. Темновишневую лакированную поверхность покрывала густая сеть кракелюров. Правда, местами лак облез и осыпался, и таких мест было (увы!) предостаточно. Дверная ручка изображала здоровенную птичью лапу с огромными острыми когтищами, а вверху «красовалась» голова старухи — то и другое было до отвращения натуралистично отлито из бронзы. Судя по этому, дверь оказалась еще и старинной (весьма, весьма почтенного возраста): подобные украшения уже лет двести, двести пятьдесят (если не все триста) как вышли из моды.

— Ну, чего ждешь? Вперед! — набросился монах на Эгберта.

Рыцарь решительно подошел к двери, взялся за ручку и потянул на себя. Потом толкнул. Раз, и два, и три. Никакого результата, черт побери!

Старик лишь качал головой, глядя на старания Эгберта.

А тот отчаянно дергал бронзовую ручку сначала одной, а потом — и обеими руками. Рыцарь даже пробовал ковырять в замке ножом — до тех пор, пока старик не поднялся с места и, с возмущенным видом, не отобрал его. (И правильно сделал — взломщик из сиятельного господина барона оказался совсем никудышный!) Словом, Эгберт старался, как мог. Он разбегался и ударялся о дверь всем телом, он бил в нее кулаками, пинал ее ногами (с искренней, абсолютно неподдельной злостью — что неудивительно). Он проделал еще много чего — с тем же успехом. Дверь стояла насмерть!

Мало того! Когда обессилевший, злой, разгоряченный рыцарь (его бока, в буквальном смысле слова, ходили ходуном) сел передохнуть прямо на землю, темная лакированная поверхность вдруг мелко задрожала, послышался тихий издевательский смех.

— Она еще смеется, дрянь эдакая, — хмыкнул старик.

А смех, тем временем, становился все громче и громче, вскоре в нем зазвучали истерические нотки, писк, визг и какое-то совиное уханье. Неожиданная какофония резко, на полувзвизге, оборвалась, и воцарилась тишина. Ее изредка нарушало громкое «ик! и-ик-к!». При этом поверхность двери резко вздрагивала.

— Досмеялась бабушка. Ну-ну, — мрачно констатировал монах и от души врезал по ней кулачищем. Икота мгновенно прекратилась, и старческий голос чопорно произнес:

— Шпашибо.

Уставший от безуспешных попыток (сколько их было: десять? двадцать? а, может, тридцать? да бог его знает! он уже сбился со счету), красный от натуги, рыцарь не выдержал:

— Святой отец! Без Вашей помощи мне не обойтись. Наверняка, здесь нужны молитвы, либо длинные и сложные заклинания. Ну, пожалуйста!

— И до чего ж ты недогадливый! Прям беспомощный, аки младенец, — с досадой проворчал старик. — Да ни к чему тут ни молитвы, ни заклинания. Ни простые, ни сложные. Плюнь да свистни — она и откроется.

И в самом деле. После вышеуказанных манипуляций поверхность двери вновь сильно задрожала, посыпались куски лака, ошметки пыли и дохлые пауки, а бронзовые глаза старухи, злобно сверкнув, закрылись и застыли. Раздался жалобный скрежет несмазанного металла, и дверь медленно, будто нехотя, распахнулась.

— Видал? Просто, как все гениальное, — рассмеялся монах. — Вперед, сын мой! Не стой столбом, а то ведь она, сквернавка, и передумать может. Она такая, — предупредил отец Губерт.

Рыцарь с интересом взглянул в открывшийся проем, но не увидел за ним ничего. Ровным счетом ничего. Кроме клубящегося густого тумана, что напоминал хорошо взбитые сливки. И туман этот находился в непрерывном движении. Выглядело все как-то не слишком обнадеживающе, если не сказать — малоприятно. Но ничего другого ему (увы!) не предлагали, и Эгберт… что ж, Эгберт решился. Сглотнул, перекрестился, трижды плюнул через левое плечо и, крепко зажмурившись, шагнул вперед.

Дверь тут же с треском захлопнулась, хорошенько наподдав ему по заду. Туман сгустился, заворочался, становясь все более и более вязким. Эгберт пытался барахтаться и поневоле чувствовал себя лягушкой, сдуру шлепнувшийся в горшок с жирной сметаной. Он бултыхался (порою переворачиваясь вверх ногами) до тех пор, пока откуда-то сверху (а, может, и снизу? после десяти-пятнадцати круговращений рыцарь, честно говоря, уже плохо ориентировался, где тут верх, а где тут низ) не услышал знакомый смех. Скрипучий, дребезжащий, порой — визгливый, ну, просто омерзительный! Словно кто-то пытался тупым ножом перепилить кусок железа или с поистине садистским удовольствием водил гвоздем по стеклу.

Затем невидимая сила еще пару раз крутанула рыцаря. Она тормошила его, щипала за бока, дергала за волосы, кусала за уши. Наконец, натешилась и… отпустила. Белесый туман внезапно рассеялся, дверь распахнулась — и рыцарь увидел над собой чистое, без единого облачка, полуденное небо. Нахально-яркого голубого цвета. Знойное марево, колыхаясь, висело в воздухе.

Эгберт лежал на вершине холма, среди зелени трав, густых и шелковистых, как волосы его невесты (разумеется, не прежней, а нынешней). Огромная бабочка «маркиза» лениво порхала над самым его лицом. Ее изумрудно-синие крылья вдоль и поперек были испещрены золотыми прожилками и осыпаны сверкающей пыльцой. Вскоре она утомилась, грациозно опустилась на кончик благородного рыцарского носа и принялась неторопливо чистить усики. Эгберт чихнул, стряхнув непрошеную гостью, почесал нос и сел. Внизу, всего в каких-нибудь ста метрах, простирались (ура! ура! гопля-ля-а!) его владения.

Неподалеку на траве рыцарь, к величайшему своему изумлению, увидел прапра…дедовский меч. Це-ле-охонький! Его меч, который лежал и весело сверкал на солнце. Дорогая, любимая, ненаглядная Мелинда… она все-таки сделала это. Огненная волна поднялась в груди Эгберта. Сердце его заколотилось, затрепыхалось, забухало. Рыцарь еще раз взглянул на меч. Ах, Мелинда, Мелин-да-а… Это ли не доказательство ее любви? Вот оно, счастье!

Он решительно встал. Опоясался мечом. И спокойным, уверенным шагом направился домой. Горячий воздух окутывал тело Эгберта, и каждый следующий шаг казался тяжелей предыдущего, но рыцарю было плевать на подобные мелочи. На душе у него (в кои-то веки) стало легко. И все приключившиеся с ним неприятности и недоразумения показались ему сущими пустяками и чепухой. Нелепым сном, всего-то лишь нелепым сном! (Такой случается, когда пожадничаешь за обедом.)

Эгберт-Филипп, барон Бельвердейский, прибавил шаг, потом еще и еще, и вскоре, как в детстве, вприпрыжку побежал с холма. На бегу он громко, заливисто смеялся. Он был абсолютно, бесконечно, невероятно — ну, просто не-вы-но-си-мо! — счастлив.

Глава двадцать шестая

— Фу! Он старый, он урод. Фу!

— Дура! Он богатый!

— Фу!

— Стра-ашно, ужжа-а-асно богатый!

— Вот именно! И, при этом, страшный и ужасный! Фу!

— А еще он…

Черноволосая головка, с густо перевитыми жемчугом кудрями, склонилась в сторону увитой лентами и розами белокурой. Слов девушки было не разобрать: сплошное «бу-бу-бу» и «шу-шу-шу».

— Фу! — отшатнулась белокурая. — Нет, правда?! Ф-фууу!

— Дура! Ничего не понимаешь в мужчинах!

— Сама дура! Фу! Она ж могла выбрать кого угодно! Кого угодно-о!

Тонкие, умело выщипанные, бровки поднялись в изумлении. Тонкие розовые губки скривились, став похожими на двух маленьких червячков.