Чтение онлайн

Утром и вечером жители близлежащих домов выгуливали там собак, в жаркие летние выходные на берегу речушки жарили шашлыки, щедро заливая их алкогольными напитками, а потом шли купаться.

Все остальное время лесок был пристанищем прогуливающих школу подростков, которые прячась от взрослых учились курить сигареты и пить алкоголь, копающихся в грязи, барахтающихся у речки или рыскающих по кустам малолеток в поисках сокровищ, которым по какой-то причине наскучили дворовые игры, ну и разумеется бомжей, которые бухали на небольших полянках и там же дремали, пригревшись на солнышке.

Недалеко от нашего дома на берегу реки находился сливной коллектор – большая бетонная труба, торчащая из земли, вход в нее был намертво закрыт решеткой. Весной или после обильных дождей к трубе постоянно намывало всякий мусор. Здесь можно было найти кошельки и сумки уже без денег, трупы птиц, мышей и мелких животных, а еще отрубленные пальцы и прочие человеческие останки. Местные мальчишки ковырялись в этом мусоре в поисках утраченных кем-то ценностей, и кидались камнями в жирных крыс, всегда копошившихся неподалеку от дохлятинки. Когда им доводилось случайно выловить какой-нибудь палец, молва об этом сразу же разносилась по всем дворам, собиралась толпа зевак, приезжала милиция, что-то осматривала, записывала, забирала находку и уезжала. И все расходились по дворам, продолжая мусолить эту тему еще несколько дней.

Однажды в каникулы мы играли с подружкой во дворе, когда прибежал кто-то из ребят и сказал, что на школьном дворе нашли человеческую голову, завернутую в пакет.

– Как интересно! Пойдем смотреть! – мы тут же вскочили и, побросав игрушки, помчались на школьный двор.

Мальчишки, играя на берегу реки, нашли какой-то замотанный пакет и начали пинать его друг другу как импровизированный мяч, перемещаясь вместе со своей находкой в сторону школьного стадиона. Пакет постепенно рвался и начинал источать зловоние. Когда мальчишки поняли, что это, разбежались по домам, чтоб от родителей не влетело, а голова в пакете так и осталась лежать посреди стадиона, пока не нашелся гуляющий с собакой взрослый и не позвонил куда следует.

Естественно, голову нам никто не показал. Как ни старались мы подобраться к ней с разных сторон, попытки не увенчались успехом. А еще какой-то строгий дядька в форме сердито посмотрел на нас и шикнул: «Брысь отсюда, детвора, нечего вам здесь глазеть».

Мы разбежались, но украдкой наблюдали издалека. Куча машин, толпа зевак, люди в форме, расхаживающие тут и там – страшно интересно. Я не думала тогда о смерти как о чем-то ужасном, не могла сопоставить живого человека и воняющий мешок. Эти объекты находились в разных реальностях, мне было просто интересно, необычно и очень любопытно.

Мое детство пришлось на девяностые, когда в соседних дворах убивали людей, взрывали машины, поджигали квартиры, когда по вечерам под мостом или на пустыре возле речки собирались толпы людей и устраивали бойню за то, что кто-то кого-то грубо обозвал. Люди дрались до смерти, устраивали кровавую резню просто за идею, потому что был какой-то повод, потому что какой-то уважаемый человек сказал им «фас». Мы потом бегали смотреть на последствия разборок, сразу как только слухи разносили по округе новости о случившемся. Интересно было разглядывать пятна крови на асфальте, а если доводилось увидеть хоть краешком глаза, хоть вскользь безжизненную руку, случайно выпавшую из черного плотного пакета, – накатывал восторг. Это ж прямо как в кино! Кадры из «Бандитского Петербурга» оживали здесь, на наших улицах, и жизнь казалась нам захватывающим боевиком.

Зимой, либо в период осенне-весенних холодных дождей и ветров, когда находиться на улице долго было крайне неприятно, все постоянные обитатели речного берега перебирались на заброшенную стройку и жизнь начинала кипеть уже там.

У местных бомжей были свои обжитые квартиры, обустроенные принесенными с помойки диванами, матрасами, столами и прочей домашней утварью. В бочке в центре комнаты, а порой и просто на бетонном полу полыхал костер, дарующий свет и тепло зимними вечерами.

Мы, будучи в то время уже семиклассниками тоже частенько бывали на стройке – прогуливали там школу, играли в прятки, казаки-разбойники, пережидали непогоду, учились курить. Квартиры бомжей старались обходить стороной, выбирая для игр другие этажи, или же уходили в соседнее здание. В общем, мы не мешали им и за это они не трогали нас. Такой негласный симбиоз детей с бомжами.

Когда я перешла в девятый класс, девочка-пятиклассница, играя с друзьями на стройке, упала с балкона третьего этажа на торчащую из земли арматуру и умерла. Эта трагедия вызвала резонанс, и стройку обнесли глухим забором, поставили круглосуточную охрану и запустили на территорию стаю собак. Больше там никто не играл.

Лето, после седьмого класса, мы с Лерочкой и ее старшим братом Данькой провели в деревне. Лерочкины родители купили там домик и на лето отправили детей туда, а заодно уговорили моих родителей сделать то же самое.

– Девчонки в городе все время вместе, так пусть и туда вместе едут, – сказал Лерочкин папа, и мои родители согласились.

В деревне для нас было настоящее раздолье. Мы все время проводили на улице – ходили в лес за ягодами, бегали купаться на карьер, катались на велосипеде по полям и лесам. Я перестала, наконец, бояться гусей и петухов, из-за чего первое время надо мной потешались местные.

Питались мы тоже по-деревенски. Творог, сметана, яйца – стандартный набор, который мы ежедневно покупали у местных жителей, а блины и оладушки готовила Лерочкина бабушка. После деревенской диеты в город я вернулась той еще булочкой – на радость маме.

Дом Лерочкиной бабушки был на другом конце деревни, поэтому мы хоть и были под ее присмотром, но не таким чутким, как хотелось бы родителям. За нами неустанно следил лишь Данька, ему тогда исполнилось шестнадцать и два терьера – Шери и Дига.

Шери была уже старенькой, но доброй и очень ласковой собачкой. Тем летом она родила щеночка, с которым мы возились все свободное время.

Дига – молодой и сильный, настоящий сторожевой пес. Весил как здоровый мужик, да и ростом в стойке на задних лапах не уступал. Ел этот монстр тазиками, которые нам велено было таскать ему каждое утро до завтрака.

– Сам не поешь, а охрану покорми, мало ли, что он вычудить может, – говорил Лерочкин папа.

Своих пес не трогал – тонкости строгой дрессировки, а вот с чужими не церемонился, поэтому все деревенские старались обходить наш дом стороной.

Мы кормили пса как придется. Он послушно терпел голод и с благодарностью уплетал долгожданную похлебку, никогда не жаловался и продолжал вилять хвостом, даже если, еле продрав глаза ближе к полудню, мы шли в огород чистить зубы вместо того, чтобы варить своей охране тазик еды.

Очередным голодным утром пес не выдержал, перемахнул через забор и отправился по зову носа. Нос привел его на скотобойню, откуда Дига стащил тушку теленка, а затем как ни в чем не бывало вернулся домой. Несколько дней пес питался своим трофеем, а от нашей каши отказывался, что не удивительно.

Когда приехал в деревню Лерочкин папа, его уже поджидал сюрприз. Местные жители долго ругались, а он слушал с серьезным видом и кивал. Придя домой, он потрепал пса по голове и назвал «добытчиком». А нас троих усадил на диван и в течение часа, расхаживая по комнате, рассказывал нам об ответственности, о дрессировке, о режиме дня, о халатности и возможных последствиях, затем строго наказал ни в коем случае не забывать кормить собаку, делать это каждый день, в одно и то же время и в достаточном количестве. Мы молчали, слушали и в нужный момент кивали.