Чтение онлайн

Выстроив всех своих подчиненных в одну линию и объявив им всем аврал, я устроил повару такой «шмон», и такую выволочку, какой он в жизни не видел. Вы помните, шеф, как я проверял в Вашем присутствии столовую, расположенную по улице Харьковской, после чего она месяц не работала, а заведующий производством после проверки попал от страха с расстройством желудка на больничную койку. В этом долбаном камбузе я нашел столько недостатков, что их хватило бы на всю Одессу, как любила говорить моя покойная мама. Дрожащий от испуга повар, назвавшийся коком, – это я уже потом узнал, что поваров по-флотски называют странным именем кок – стал заикаться и не смог мне ничего путного объяснить, как он докатился до такого беспредела. После этой проверки я его отстранил от работы в камбузе и списал в обычные матросы. Подобрав на его место двух смышленых молодых ребят, начал с нуля обучать их поварскому искусству. После наведения идеального порядка в камбузе я приступил к выполнению конкретного задания, для чего провел тщательную тотальную ревизию всех складских помещений и хранящихся в них запасов продовольствия и пришел в полный восторг. Количество хранящихся продуктов, относящихся к классу деликатесов, зашкаливало мое воображение. Ни один из наших лучших минских ресторанов ни в какое сравнение не шел с тем богатством, которое я обнаружил здесь. Одних только деликатесных сортов рыбы я насчитал более шестнадцати, не говоря о солидных запасах крабов, икры паюсной кетовой, а также морского гребешка. С таким количеством обнаруженных мной продуктов задание капитана, как я понял, было вполне выполнимо. Особое внимание я уделил ревизии посуды, хорошо понимая, что сервировка стола придает не только аппетитный вид самой еде, но блеск посуды и ее формы должны радовать глаз каждого приглашенного к праздничному столу. Из имеющейся посуды я отобрал только то, что притягивало взгляд. Вы же понимаете, я в этом толк знаю. Готовясь к торжеству, я обращал внимание на каждую мелочь, добиваясь совершенства и гармонии подаваемых к столу закусок и приправ. Я с любовью вставлял маслины вместо глаз молодым поросятам, фаршированным по морскому обычаю гречневой кашей, проделывал прочие кулинарные фокусы. К вечеру все приготовления были закончены. Осмотрев предстоящее поле «праздничной битвы», я остался доволен своей работой и отправился докладывать командиру. Я отрапортовал ему, что его задание мною выполнено. После моего доклада капитан решил лично осмотреть и оценить мою работу. Подойдя к празднично накрытому столу, он потерял дар речи. Он долго смотрел на крутые горки и пирамиды салатов, выделанные с художественной фантазией из овощей и фруктов, стоявшие как солдаты на параде, в окружении удивительно красивых, как будто живых представителей морей и океанов. Накрытый мною стол впечатлял. Он никого не мог оставить равнодушным и произвел на командира сильное впечатление. Однако его удивительная выдержка не оставила его и на этот раз. Он произнес всего несколько слов:

– Товарищ Рябов, я доволен. Вы, оказывается, большой мастер, я приглашаю Вас быть сегодня моим гостем. Все, что я увидел на праздничном столе, хочется не только попробовать, но и даже потрогать руками. Это большое искусство, а Вы, я еще раз повторяю, большой мастер.

С этими словами он вышел из кают-компании, а я бросился к себе в каюту, чтобы успеть переодеться к торжеству. Ровно в девятнадцать часов по московскому времени я, вытянувшись по стойке «смирно», встречал у входа в кают-компанию командира и его гостей. За это время я успел не только переодеться, но отпечатать список приглашенных и распределить в соответствии со званиями их места за столом. Для себя я наметил место в самом конце стола, чтобы следить за порядком и в любую минуту владеть ситуацией. Я понимал, что мое место с краю, так как я попал на это мероприятие совершенно случайно. Командир мог меня не пригласить, но уж раз пригласил, то я должен по-прежнему выполнять свои обязанности, следить за порядком, очередностью подаваемых блюд и как можно меньше мозолить глаза приглашенному обществу. Главное для меня было не высовываться и руководствоваться известной одесской поговоркой: «Высовывайся, высовывайся, морда будет еще та». Конечно, мне было любопытно наблюдать за всей этой компанией, но так как я был официально приглашен, возле меня стоял столовый прибор, поэтому мне пришлось выступать в роли и наблюдателя, и гостя. По команде капитана были наполнены бокалы и поступила новая команда: «Пить до дна». Пить надо было, в самом деле, до дна, так как замачивалась еще одна звездочка к погону – такова была традиция, и чтобы не нарушать ее, мне пришлось три раза подряд до дна опорожнить свой бокал. Я слегка поплыл, а это ведь было только начало торжества, и я решил, чтобы окончательно не наделать глупостей, выбыть из этой игры преждевременно, так как не надеялся на то, что мне удастся сохранить силы, чтобы довести это праздничное мероприятие до полной своей победы. Приняв такое решение, я после третьего тоста, как говорят моряки, «лег в дрейф», нырнул на глубину, то есть затаился под столом. В этом маневре для меня таилось спасение, так как накал торжества возрастал, а мне надо было осмотреться и сохранять трезвый ум, немного передохнуть и поближе познакомиться с офицерским составом подлодки. Выбранная мною позиция полностью отвечала моим планам и давала мне большие преимущества перед всеми остальными. Под столом я был незаметен, а сам слышал все разговоры, был в курсе всего того, что происходило за столом, а главное, в огромной компании я был один, и никто не мешал мне думать.

Начало службы на флоте мне нравилось. Во-первых, это не фронт и не казарма, у меня собственная каюта, любимое дело, которым я всю свою сознательную жизнь занимаюсь, оно обещало мне на время службы сытую и довольную жизнь. Только надо было постараться и стать для командира подлодки незаменимым винтиком, и тогда все будет в порядке. А торжество тем временем двигалось по намеченному плану. Выпили за упавшую на погон звезду, а после этого, как принято, первый тост произнес секретарь партийной организации. Меня это очень обрадовало, после его выступления я понял, что советская власть везде одна, как на суше, так и на море, а коммунистическая партия была везде бессменным рулевым и ее руководящая роль была видна на любом мероприятии. Примерно через час после моего «глубинного маневра» ко мне начали присоединяться единомышленники. Они, в отличие от меня, попав к Бахусу в объятия, падали под стол поочередно без лишнего шума и суеты. Вскоре все пространство под столом заполнилось до отказа. Пересчитав количество выпавших в осадок гостей, я осторожно покинул свою «бухту спасения». Я поднялся на прежнее место, оглядел внимательно поле брани и, убедившись, что мои усилия не пропали даром, я остался доволен – почти все было съедено и выпито. Почти все гости лежали под столом, а на стуле за столом спал командир. Он, в отличие от своих подчиненных, отдыхал на собственном стуле. Оценив сложившуюся обстановку, я приказал своим подчиненным осторожно и аккуратно, чтобы не потревожить сон спящих гостей, накрыть стол заново. В течение часа дружная команда коков под моим чутким руководством воспроизводила точную копию тех блюд, которые красовались раньше, и мне показалось, что повторно накрытый стол выглядел даже более торжественно и нарядно по сравнению с прежним, и я в этом не ошибся. Командир, очнувшись и увидев накрытый стол, высоко оценил мои старания. Он подошел ко мне и сказал: «Всякое видел в жизни, но ты, старший лейтенант, удивил даже меня, морского волка, и я этого никогда не забуду».

Пиршество продолжалось, и я вдруг нежданно-негаданно попал в центр происходящих событий, так как командир произнес тост в мою честь. Он сказал: «Товарищи офицеры, я хочу обратить ваше внимание на старшего лейтенанта медицинской службы Рябова Аркадия Львовича, который направлен к нам для прохождения военных сборов в качестве военфельдшера. Вы сегодня все познакомились с его кулинарным волшебством, он превратил нашу торжественную встречу в настоящий праздник. Наша кают-компания за всю историю совместного плавания такого праздничного стола никогда не видела. Аркадий Львович Рябов фронтовик-орденоносец. Он свою преданность родине доказал в тяжелые годы Великой Отечественной войны. Я бы сегодня хотел от имени нашего коллектива поблагодарить его за то, что он для нас сделал. И просить его дать согласие остаться в нашем коллективе на постоянной основе. То есть вернуть его из запасников к нам, в кадровую службу Военно-морского флота СССР. Все вскочили и трижды прокричали «Ура».

После выступления командира началась пьяная суматоха. Каждый из сидящих за столом выступал и говорил добрые слова в мой адрес, а я, охваченный вниманием со всех сторон, потерял бдительность и пил наравне со всеми за каждый тост в мою честь, не думая о том, что утром будет ждать горькое похмелье. Просто в пьяном угаре забыл мудрую одесскую пословицу: «Высовывайся, высовывайся, морда будет еще та». В конечном итоге я наклюкался так, как когда-то с разведчиками, когда чудом остался жив. Не думая о последствиях, я торжественно дал перед всеми свое согласие остаться навечно на этой подлодке в Военно-морском флоте СССР. Слово «навечно», которое вырвалось тогда из моей пьяной глотки, имело пророческий смысл, потому что лежа под столом во второй раз, я услышал разговор командира с парторгом:

– Смотрите, Иван Филиппович, – говорил командир, – какие люди живут рядом с нами. Нет, мы по-на стоящему не ценим наших людей. Вот фронтовик Рябов, дал согласие идти с нами до конца, а ведь перед нами стоит непростая боевая задача и мы в это мирное время можем все погибнуть, так как разразившийся Карибский кризис – это не фунт изюма, но никто из нас об этом не думает, так как Родина для всех нас дороже жизни.

Представляете, шеф, что я испытал, услышав этот смертельный приговор для себя. Я впал в отчаяние. Меня могла спасти лишь надежда на то, что все были пьяны и на другой день никто ничего не вспомнит о том, что было вчера. Я провел тревожную ночь, не сомкнув глаз в тяжелых раздумьях, что же ждет меня завтра. На следующий день наступила расплата за мое легкомыслие и пьяную глупость. Меня пригласили на заседание парткома, на котором присутствовало одиннадцать человек из вчерашней компании. Я шел на это сборище, как на эшафот. Слушался единственный вопрос – рассматривалось устное заявление старшего лейтенанта медицинской службы Рябова Аркадия Львовича о зачислении его, то есть меня, в кадровую службу Военно-морского флота СССР. Я вглядывался в лица сидящих членов партийного бюро со страхом, совершенно не узнавая никого из них. Вчерашний праздник для них больше не существовал, он ушел в далекое прошлое. Передо мной сидели мужественные и строгие офицеры, выполняющие свой воинский долг, которые рассматривали мою пьяную вчерашнюю просьбу со всей серьезностью и ответственностью. Секретарь партийного бюро сказал:

– Товарищи, мы должны обсудить очень серьезный кадровый вопрос, связанный с просьбой лейтенанта медицинской службы Рябова о зачислении его в наш коллектив. Нашей подлодке, как вы знаете, поручено трудное правительственное задание, и поэтому просьба фронтовика коммуниста Рябова может быть удовлетворена лишь после тщательного обсуждения всеми членами бюро его кандидатуры. Поступило предложение выступить товарищу Рябову по обсуждаемому вопросу.

Вы представляете, шеф, как я вляпался по собственной глупости. Погибнуть в мирное время ни за что ни про что, как говорят ни за понюшку табака. Но мне некуда было деваться. Я встал и сказал то, что думал:

– Товарищи офицеры, отпустите меня, как больного и старого человека к моей жене Фране. А то если она узнает о том, что я остался на подводной лодке, она оденет на мою дурную голову помойное ведро.

И вдруг раздался смех. Смеялись все, только одному мне было совсем не смешно. Командир поднял руку, смех прекратился:

– Скажите, Аркадий Львович, в какой организации вы работаете на гражданке?

– Товарищ капитан первого ранга, – отрапортовал я, – в городской санитарно-эпидемиологической станции. В должности помощника санитарного врача по гигиене питания.

– И какой у Вас месячный оклад? – задал мне второй вопрос капитан.

– Сто двадцать рублей.

– И Вы живы при таком окладе?

– Я не только жив, товарищ капитан первого ранга, но и даже бываю пьян.

На этом закончилась моя боевая служба в Военно-морском флоте СССР…

Выслушав очередную исповедь Аркадия Львовича Рябова, я понял, что те изменения, которые произошли в нем за это время, что мы не виделись, не связаны с его службой в Военно-морском флоте, а явились результатом потери партийной должности в нашем учреждении. Он, потеряв должность секретаря партийной организации, потерял и точку опоры в своей никчемной жизни и поэтому по-настоящему растерялся. Думаю, что командир подлодки, преждевременно приняв решение зачислить Рябова в кадровый состав Военно-морского флота, получил на это согласие командования, которое поторопилось об этом сообщить в военкомат. А военком известил об этом районный комитет партии, который и принял решение о переизбрании секретаря партийной организации городской санэпидстанции. Эта жизненная трагедия, обрушившаяся на голову нашего героя, отъявленного лицемера, показалась мне удивительно схожей со всем чудовищным коммунистическим обманом, который привел к развалу советской страны. И чем больше я слышал откровений Аркадия Львовича, тем быстрее мне хотелось с ним расстаться. И я, откровенно говоря, собирался поставить точку в наших с ним отношениях, тем более, что случившиеся обстоятельства смены секретаря нашей первичной партийной организации облегчали мне мою задач у, ограждая меня от повседневных встреч с ним, поэтому я мысленно прощался с ним в очередной раз после его последнего рассказа о безупречной службе во флоте. Однако все закончилось совсем не так, как я планировал, и дело заключалось в количестве выпитого. Видимо, хватив лишнего и крепко опьянев от очередной порции спиртного, он вдруг встал в боевую позу и уставив в мое лицо черные широко раскрытые глаза, неожиданно для меня произнес слова, от которых у меня все похолодело внутри.

– А ты знаешь, шеф, как приятно целиться в человеческий лоб из нагана? И поймав испуганный бегающий взгляд очередной жертвы медленно нажать на спусковой крючок…. Я ведь, когда приводил приговор в исполнение, если рядом не было начальства, никогда не стрелял в затылок, как было положено по инструкции, я всегда стрелял в переносицу. Это меня очень расслабляло.

От его слов мне стало сразу нехорошо, заныло сердце, я почувствовал резкую слабость. Я, чтобы справиться со своим состоянием, стал присматривать какой-нибудь предмет потяжелее, чтобы в случае чего успеть защититься. После его жутких слов я почувствовал себя так, как будто вместо его глаз на меня в упор было наведено дуло пистолета. Такое состояние было до тех пор, пока он не отвел обезумевшие от водки глаза в сторону. Выпив еще одну рюмку спирта и успокоившись, он начал последний, очень страшный по сути рассказ.

«Моя служба в НКВД началась сразу же после демобилизации из армии в 1947 году. Меня как фронтовика райком партии и райвоенкомат направили для работы в органы. Не скрою, этим направлением я очень гордился и был искренне доволен, так как получил в руки реальную власть над людьми. Мне нравилось видеть страх и даже ужас в глазах людей, которые со мной в то время встречались, а самое главное, меня захватило новое пьянящее душу чувство вседозволенности. Никакие правила поведения и общепринятые законы морали, существовавшие в советском обществе, меня нисколько не касались и не затрагивали. Я сам лично устанавливал такие правила, которые мне нравились, и никто при этом не смел мне делать замечания или в чем-то пытаться переубеждать. Любые мои действия были вне всякой критики советского общества. Запомните, шеф, мы, советские чекисты, по сталинским законам были зоной, не доступной для критики. Появившиеся у меня новые чувства непогрешимости и безнаказанности вселили уверенность в собственной силе и превосходстве над всеми остальными людьми, живущими в советском обществе. Эти чувства пьянили воображение, будоражили кровь, что приводило к переоценке собственных интеллектуальных и физических возможностей. Данная мне органами власть над человеческими судьбами превращала меня чуть ли не в Бога, от которого зависели жизнь и смерть всех остальных. Моя повседневная практическая работа настолько изматывала нервную систему, что я в полной мере не мог наслаждаться отпущенными мне привилегиями. От постоянных перегрузок я испытывал нервное напряжение, и хотя с тех пор прошло много лет, мне по-прежнему сняться страшные сны той поры, от громкого собственного крика я просыпаюсь в холодном поту и до утра уже не могу уснуть.