Чтение онлайн

Она отсчитывает капли, добавляет кусочек сахара, смотрит, как он пьет, и мускулы на шее у нее сокращаются, будто она сама глотает лекарство.

— Сейчас доктор придет, — говорит она. — Постарайся быть хоть чуточку вежливее… Он всегда был так ко мне внимателен. Когда твой отец умер, просто не знаю, что бы я делала, если бы не он. Он взял на себя все формальности, всё. Уж кто-кто, а он от нас не отвернулся.

Всхлипывает.

— Ты никак не можешь понять, — говорит Ронан, — что он от тебя уже на стенку лезет. Он же смотрел меня вчера. Смотрел позавчера. Ну не каждый же день ему приходить! Кроме шуток!

— Как ты со мной разговариваешь? — шепчет она. — Ты стал совсем другим.

— Давай. Давай. Да, я стал другим.

Они внимательно смотрят друг на друга. Ронан вздыхает. Ему нечего ей сказать… Ему вообще нечего сказать. Сейчас, через десять долгих лет, он смотрит на знакомый с детства мир как бы сквозь дымку тумана. И ничего уже не узнает. Прохожие одеты совсем иначе. Форма машин изменилась. Ронану нисколько не хочется выходить. Да и сил нет. Только дом остался прежним. Он в точности соответствует воспоминаниям Ронана, в нем, как и когда-то, пахнет мастикой. До чего же далеко это «когда-то»! И отец был тогда жив, да-а, старый хрыч! Он тут царил. К нему обращались на «вы». Гостиная набита разными сувенирами, которые он привозил из своих странствий, и всюду висят его фотографии — в повседневной форме, в парадной форме — капитан корабля Фернан де Гер. Отставка доконала его. Когда он входил в столовую, никто не отдавал ему честь. И никого кругом, кроме жены, от преклонения перед ним совсем потерявшей голову, да насмешника сына.

— Сядь, мам. Знаешь, я иногда вспоминаю своих ребят. Кем, например, стал Ле-Моаль?

Она придвигает кресло. И тотчас пытается влезть к нему в душу. Молчание, точно занавес, висевшее между ними, начинает рваться. Она надеется, что Ронан наконец установит с ней мир. А он вспоминает времена, когда все средства казались ему хороши, лишь бы досадить отцу-тирану — Адмиралу, как прозвали его друзья Ронана. Их было совсем немного — четверо или пятеро; они бегали ночами по городу, царапали углем на стенах призывы, требуя независимости для Бретани. Полиция осторожно предупредила старого моряка. И начались страшные, смехотворные скандалы. Теперь Ронан чувствует себя вконец опустошенным. Слишком дорого он заплатил.

— Ты не слушаешь, что я говорю тебе, — снова доносится голос матери.

— Что?

— Он уехал из Ренна. И сейчас — аптекарь в Динане.

Ронан тут же представляет себе Ле-Моаля в белом халате, с едва заметной лысиной, отпускающего касторку и масло для загара. А ведь это Ле-Моаль прикрепил однажды ночью флаг Бретани к громоотводу на церкви Сен-Жермен. Грустно!

— А Неделлек?

— Но почему ты вдруг заговорил о них? Когда я к тебе приезжала, мне казалось, ты их совсем забыл.

— Я ничего не забыл. — Ронан задумывается. — Для воспоминаний у меня было три тысячи шестьсот пятьдесят дней.

— Бедный мой мальчик!

Он морщит лоб и бросает на мать взгляд исподлобья, что всегда вызывало ярость Адмирала.

— Ну? Так что же Неделлек?

— Не знаю. Он не живет теперь в Ренне.

— А Эрве?

— О, этот-то! Надеюсь, ты не позовешь его сюда.

— Как раз и позову, мне нужно кое-что обсудить с ним.

Ронан улыбается. Эрве был его заместителем, верным адъютантом; вот уж кто не спорил никогда.

— А он чем промышляет?

— Он унаследовал дело отца. Вот начнешь выходить, сразу увидишь его грузовики «Перевозки Ле-Дэнф» — они разъезжают повсюду. Солиднейшее предприятие. Отделения по всей стране, даже в Париже. Больше ничего сказать тебе о нем не могу, так как этот молодой человек никогда меня не интересовал. А бедный твой отец просто не выносил его.

Ронан зарывается головой в подушку. Лучше бы ему не тревожить призраки. Ле-Моаль, Неделлек, Эрве, остальные… Всем им сейчас между тридцатью и тридцатью двумя. Само собой разумеется! И все устроены. У некоторых наверняка жена и дети. Вспоминают ли они свою кипучую юность, драки, ночные вылазки, листовки, которые они клеили на шторы магазинов? К. Ф. победит! К. Ф. — «Кельтский фронт». Конечно же, время от времени кто-нибудь из них да вспомнит. Возможно, не без стыда — из-за смерти Барбье.

— Оставь меня, — шепчет он. — Я устал.

— Но ты ведь позавтракаешь?

— Я не хочу есть.

— Доктор же велел…

— Да плевал я.

— Ронан! — Она вскакивает вне себя. Все в ней кипит от жгучей ярости — так может кипеть только она. — Ты где находишься?

— По-прежнему в тюряге, — вздыхает он.

И отворачивается к стене. Закрывает глаза. Мать выходит, закрыв рот платком. Наконец-то! Одиночество. Старая любовница, которая никогда не предает. Чего только он не вынес! Сколько раз подавлял в себе бунт — нельзя же каждый день ненавидеть, каждый день отрицать. Приходилось смиряться и ждать освобождения. И вот эта минута настала, но навалилась болезнь, а тот, другой, — вот только где он? — живет себе спокойно и мирно. И сон его отнюдь не тревожат угрызения совести.

Ронан хотел нанести удар сразу, как только вышел из тюрьмы. А теперь пройдут долгие недели, может быть, месяцы. И то, что должно было стать актом неминуемого возмездия, превратится всего лишь в акт презренной мести. Тем хуже. Да что, в самом деле! Тюрьма — это не так уж и страшно. Ронан иногда наведывается туда во сне. И камера была вполне сносная. Приятная библиотека. Повкалывал он там вовсю. И даже сдал экзамены. Обращались с ним хорошо. Жалели немного. Когда Ронан сразит чудовище, он вновь обретет привычный ритм жизни — ежедневная короткая прогулка, время от времени свидания, книги, которые нужно пронумеровать и записать.

Правда, он будет уже не политическим, а уголовником. И матери останется только продать дом и окопаться где-нибудь в деревне. Возможно, газеты ухватятся за его дело и заведут свою шарманку — вот, мол, опять скостили срок и выпустили раньше времени! Но какая все это ерунда! Быть в ладах со своей совестью — это ли не главное? Образы чередой проходят перед ним, сменяя друг друга, навевая дремоту.

«Вырубаюсь», — вяло проплывает в голове у Романа. И он засыпает, уткнувшись носом в стенку.

Будит его врач. Он совсем старый. Все здесь старое. После смерти Адмирала время словно застыло, как в музее.

— Он ничего не ест, — говорит мать. — Просто не знаю, что ему давать.

— Не волнуйтесь, милая мадам де Гер, — отзывается доктор. — Такие болезни тянутся очень долго, но в конце концов тоже проходят. — Он берет запястье Ронана и, уставясь в какую-то точку на потолке, продолжает говорить: — Если будем умником, скоро почувствуем себя лучше.

На больного он не глядит и изрекает банальности, стараясь скрыть возмущение, какое вызывает в нем преступник из хорошего общества. «Умник» его совершенно не интересует. «Умник» получил как раз то, что заслуживал.

— А спит он хорошо?

— Не очень, — отвечает мать.

Они вполголоса беседуют, отойдя в сторонку.

— Будете давать ему укрепляющее, которое я выпишу.

Ронан взбешен. Ему хочется крикнуть: «Да, черт вас возьми, я же существую! И болею я, а не моя матушка». Доктор снимает очки, протирает их кусочком замши. Еще один рецепт. Снова лекарства, пузырьки, таблетки. На ночном столике их и так видимо-невидимо.

— Запасемся терпением, — наконец изрекает эскулап. — Гепатит, особенно в такой тяжелой форме, как здесь (он старается не встречаться глазами с Ронаном и лишь перстом указывает на повинный в болезни живот), всегда может дать осложнения. Покуда оснований для тревоги нет. Я зайду на будущей неделе.