Чтение онлайн

…Султан спал рядом с дедом на голой земле. Он не успел ни проснуться, ни крикнуть. На голову накинули тряпку, твердая рука зажала рот и нос. Султан встрепенулся, но от тяжелого удара в его мозгу вспыхнули золотые шары.

Он пришел в себя чуть позже. Почувствовал, что руки связаны за спиной, глаза заклеены широкой липкой лентой. Чья-то сильная рука держала его за шею, толкая вперед. Вонь городской улицы осталась позади, Султан дышал сухим и чистым воздухом пустыни, шел навстречу своим страшным мукам, спотыкался о камни и радовался: «Значит, не в ХАД ведут».

Человек, который толкал его в шею, пощупал, как держится на глазах мальчика повязка, и Султан уловил молодым чутким носом запах ментоловых сигарет.

– Так это ты?! – обернул он улыбающийся рот к провожатому и, получив сильный удар в лицо, подавился раскрошенными зубами.

– Я теперь не верю ни одному ихнему слову, – сказал прапорщик Титенко, мотнув кудрявой черной головой, и стиснул кулак так, что заскрипели короткие пальцы, похожие на латунные гильзы пулеметных патронов.

Этими латунными пальцами прапорщик Титенко неделю назад держал разорванный живот своего ротного командира Егорова, как держат целлофановый мешочек с юркими аквариумными рыбками. Машина тряслась на выбоинах раздолбанной дороги, голова ротного командира, с пыльными усами и посеченной осколками лысиной, раскачивалась на занозливых досках кузова, и эта еще живая голова медленно прорастала на щеках серой щетиной. Прапорщик Титенко латунными руками нежно держал скользкие края разорванного осколками живота, чтобы не уползли розовые внутренности и чтобы не расплескалась жизнь ротного командира, и солнце путалось в казачьих кудрях Титенки, и он матерился шепотом.

«Я не верю ни одному ихнему слову», – сказал прапорщик Титенко и плюнул себе под ноги, а потом тяжело посмотрел на проводника-афганца.

Ротой теперь командовал высокий узколицый лейтенант Касьянов с длинным тонким шрамом на щеке. Лейтенант покраснел за чужой позор и погладил пальцем побелевший от стыда шрам. Касьянов знал про то, что шрам белеет на фоне покрасневших щек и усиливает эффект стыда. Проводник-афганец почувствовал недоброе и занервничал.

«Я не верю ни одному ихнему слову», – сказал прапорщик Титенко и глубоко в душу загнал себе сигаретный дым.

Все курили. Все сидели в засаде. Душной и тоскливой. Такой же тоскливой, какой поначалу была и засада неделю назад. Тогда блокировали в кишлаке банду. Была ночь, и банда хотела выйти из блока. Ротный командир был уверен, что в его сторону банда не пойдет. Он был слишком уверен, и поэтому осколки разрезали его беспечный открытый живот. Его уверенность поддерживала рота афганских солдат.

Банда была уверена в другом. Банда стреляла, и нищий кишлак сиял, как Лас-Вегас. Нищий кишлак, с ободранными халупами и рассыпавшимися дувалами, переливался огнями, как Лас-Вегас, и прапорщик Титенко лежал в его сухом арыке. Два афганских солдата залегли рядом с ним, и прапорщик Титенко с латунными руками без умолку стрелял короткими очередями по вспыхивающим звездам на душманских стволах, хорошо заметным в темноте. Двум афганским солдатам, вывалянным в глине и силком призванным в армию, надоели короткие очереди Титенко. И еще этим солдатам надоел страх, что душманы, отвечая прапорщику, проковыряют толстыми пулями не только стенки арыка, но и их воспаленные головы. Два афганских солдата сунули Титенко в ребра два прохладных ствола своих автоматов и зашипели на него, как две весенних змеи. Прапорщик Титенко бежал от них, сгорая сердцем, пригибаясь от пуль и виляя на ходу. И вот теперь он плюнул и сказал: «Я не верю ни одному ихнему слову…» Афганца-проводника Титенко убил не в спину, а в грудь. Очень хотел в спину. Еле сдержался. Но пересилил себя.

Когда стало ясно, что банда из городского квартала ушла, а проводник все плутал с ротой отмеченного шрамом лейтенанта по округе, что-то объясняя на непонятном фарси, Титенко уже все решил для себя.

Проводник боялся его. Он суетился и заглядывал Титенко в глаза. Стал держаться поближе к Касьянову… Потом Титенко устал бегать по грязным дворам, окликнул идущего впереди проводника и, зажмурившись, выстрелил ему в грудь. Лейтенант покраснел, привалился спиной к стене и обреченно спросил:

– Ну на хера?

– Я не верю ни одному…

Но лейтенант не дал ему закончить. Он поднял на Титенко похолодевшие глаза и сказал:

– Я знаю, что ты не веришь «ни одному ихнему слову». Но я тебя за это отдам под суд. – И лейтенант, погладив побелевший на фоне красной щеки шрам, перевел взгляд на остывающего в луже проводника-афганца.

Титенко широкой ладонью размазал пот по лицу и хитро улыбнулся:

– Я и вам, товарищ лейтенант, не верю… Пошли к машинам, хватит людей морить.

Это была сытая батарея. Дух жареных лепешек витал над закопченными стволами гаубиц. Дух дикой ухи плыл над толстыми стволами орудий, и все голодные дети рвались под их узкую тень. Сытость батареи происходила от близости к бетонной дороге и неорганизованной природе. Сытость артиллеристов происходила от щедрых автомобильных колонн и мутной реки. От советских консервов и ленивой желтой реки, ползущей по спинам мелкой рыбы своей.

Голодные дети рвались на сытую батарею, и движение их было неудержимо. Артиллеристы, поснимав ремни, дробили толпу детей на мелкие группы и, только отшлепав поясами по детским задницам, выстраивали какое-то подобие очереди, чтоб накормить всех равномерно, а не только самых наглых. Кормили только небольшие группы, потому что в единстве своем голодные дети страшны разрушительной силой.

Раза два в неделю командир батареи капитан Витя Шуваев выдавал солдату Кольке Константинову ящик гранат и говорил кошке Маньке, регулярно появлявшейся в этот момент:

– Маня, када вы уже нажретеся?

Кошка Манька, самоуверенная и гордая, ничего не отвечала грубому Вите Шуваеву. Кошка Манька, с растрепанной серой шерстью на груди, знала: гранаты выдают – к рыбе. Она становилась на задние лапки и, нетерпеливо повернувшись на них вокруг себя, дожидалась конца инструктажа по мерам безопасности. Инструктаж по мерам безопасности при обращении с гранатами капитан Витя Шуваев проводил с солдатом Колькой Константиновым всегда одинаково. Выдав ящик гранат, он кивал на него плохо бритым подбородком и говорил:

– Сатри! А то задумаешься!..

Больше Витя Шуваев ничего не говорил. «Сатри» означало «смотри», «а то задумаешься» означало предостережение Кольке Константинову, потому что он был человек контуженый, задумчивый и через задумчивость пострадавший. Раньше Константинов служил водителем машины в автороте, и, находясь под машиной во время ремонта, он по задумчивости проглотил торчавший в зубах болт. Через это ему в медсанбате резали середину живота и доставали тот болт. Командир автороты, горячий и взбалмошный, не мог долго терпеть задумчивость Кольки Константинова и договорился с начальством перевести солдата от себя куда-нибудь подальше. Так Колька стал пулеметчиком на бронетранспортере. В первом же бою на трассе, когда сопровождали колонну с грузами, он не смог попасть пулями по афганским пацанам, ставившим мины на дороге. Бронетранспортер подорвался, и Кольку контузило. Его снова перевели в другое хозяйство, на этот раз к артиллеристам.

Батарея Шуваева была очень далеко и от автороты, и вообще от полка. Колька Константинов прибыл туда вместе со своей контузией, задумчивостью, толстым красным шрамом на животе и порчеными зубами. Его определили за повара. Два раза в неделю Колька Константинов брал гранаты и шел на речку вместе с гордой Манькой, чтобы глушить мелкую рыбу маринку.

Батарея стояла на берегу реки в том месте, где при короле находились таможня и мост. Таможни теперь не было, а мост стоял новый, построенный русскими в начале шестидесятых годов. Его и охраняла батарея Шуваева.