Чтение онлайн

Конечно, думал я, сидя в приемной генерального директора объединения «Красноленинскнефтегаз», за полгода произошли здесь кое-какие перемены. И все же это не перемены пока, а лишь желание перемен. Однако такое желание возникало и прежде. Помнится, Макарцеву хотелось перенести на месторождение РИТСы вместе со складами и службами смежников — геофизиками, вышкарями, тампонажниками, транспортниками. Но что вышло из этого? По-моему, ничего, если судить по нервозности селекторных совещаний, где главные проблемы остались прежними — как доставить на буровую шпиндель, мешок барита или десяток электролампочек. И аварий, как и полгода назад, хватает: значит, технологическое обеспечение проводки скважин наладить не удалось... Да могло ли быть по-иному, если за неделю в Нягани я видел Макарцева чаще не в роли инженера-технолога, а в качестве рядового комплектовщика, разыскивающего по разным буровым какое-нибудь дурацкое долото или не менее дурацкий переводник? Впрочем, видел я его в этот приезд совсем немного, он днюет и ночует на Талинке, и о характере его занятий могу лишь догадываться по отдельным репликам во время радиопереклички буровых.

Понятно, когда властвует неразбериха, пытаешься найти опору в любом деле — пускай пустячном или никчемном, но оно хотя бы кажется реальным. Вот тут незаметно случается подмена — все усилия уходят на то, чтобы приладить выпавший из гнезда шпенек, хотя надобно выволакивать на дорогу свалившуюся в овраг телегу. Читал я недавно современный рассказ; по манере письма, правда, он сильно напоминал знаменитую новеллу Амброза Бирса «Случай на мосту через Совиный ручей», однако бирсовский художественный прием оказался к месту, и расхожая пословица «утопающий сватается за соломинку» приобрела цвета зловещей безысходности... Гибнет в бою корабль, и единственный из оставшихся в живых моряк пускается в отчаянное плавание к далекому берегу. Залог спасения — подвернувшийся под руку обломок мачты, достаточно устойчивый, чтобы дать возможность передохнуть в бесконечном заплыве, а еще — воспоминания о любимой. И когда ему удается осуществить невероятное — герой ступает на берег и стучит в свой дом, безжалостная авторская ремарка расставляет все по своим местам: «Человек медленно опускался на дно холодного моря, крепко сжимая в правой руке обгорелую спичку...»

Прислать за нами тогда машину, конечно, забыли.

Наскоро умылись и, возблагодарив спасительный утюг, позавтракали обугленными ломтиками непрожаренной колбасы; зато чай пили настоящий — нашлась у Макарцева заветная пачка индийского.

— Двинем на автостанцию, — предложил Макарцев. — Может, повезет — перехватим какую-нибудь машинёшку.

Мы шли напрямик: через упрямо вцепившийся в клочок отвоеванного у тайги пространства «чайна-таун», где над заметенными снегом балками яростно и морозно реяли утепленные слова: «Яблони в цвету — весны твa-а-а-аренье...»; стихийно возникший этот «микрорайон» со всех сторон аккуратно обтекали многоэтажные дома, и не было заметно никаких попыток нарушить незримую демаркационную линию; через просторный двор нового больничного городка и маленький рынок, где заиндевелые энтузиасты в стеганых халатах поверх дубленок продавали заиндевелый инжир; мимо обитых жестью дверей почты и заколоченных фанерой витрин кафе «Белоснежка»; несмотря на ранний час и слабо разбавленный сумрак, дворы были наполнены детьми, какой-то малыш самозабвенно прыгал на выброшенной за надобностью кроватной панцирной сетке, и в этот миг я решил, что загадочный для меня вид спорта, именуемый «прыжки на батуте», придумал пожилой сентиментальный дядька, для которого прыжки на детской кроватке навсегда остались самым сладостным воспоминанием; постепенно светлело — или это глаза привыкали? У магазинчика под названием «Кедр» возбужденно шумели мужики и во все концы растекались согбенные фигуры, толкая перед собой серебристые кадушки; Макарцев пригляделся, сказал:

— Пиво привезли. Чешское. В столитровых бочках.

На расчищенной от снега площадке у автостанции стояли в строгом каре вахтовые машины, уже вернувшиеся после смены вахт, но так и не заглушившие моторов, и над ними неподвижно висело плотное смрадное облако, в котором угадывались куцые силуэты ПАЗов, лоснящиеся туши «Уралов», высокомерные профили «Икарусов», двуглавые плоские тела «Ураганов»: задний план просматривался слабее, но, поднапрягшись, можно было разглядеть веселый шатер зала ожидания, сработанный из смолистого бруса, и унылый сундук клуба с забавными, ополовиненными сугробом дверьми.

— Подождем здесь — решил Макарцев. — Подвернется что-нибудь...

Ждать долго не пришлось: мятый «москвичок», шедший по-осевой, круто взял вправо и, заюзив, торкнулся в заледенелый край дороги; из машины с радостным криком выглянул Метрусенко:

— Куда наладились, мужики?

— В диспетчерскую, Федор Степаныч, — сухо ответил Макарцев.

— Так это ж просто по пути — я в аэропорт еду! Падайте, мужики! — и Метрусенко гостеприимно распахнул переднюю и заднюю дверцы.

— Спасибо, Федор Степаныч, — поблагодарил Макарцев, устраиваясь на сиденье.

— Ты что, Федя, — спросил я, — опять машину на прочность испытывал?

— Это про вмятину? А, ерунда! — беспечно сказал Метрусенко. — Дело было так: поехали мы с Толиком Мовтяненко в Стрежевой. Когда выезжали — задувало слегка. А я думаю — что? Проскочим! В общем, через час — а уже дорогу переметать стало — решил я один барханчик с ходу взять. Так он плотный, собака, оказался! Машина возьми да крутанись, а потом и вовсе набок легла... Выползли мы с Толиком, тачку кое-как на колеса поставили. Ну, а пока возились — следы наши замело, будто их и не было никогда. Стали спорить, в какую сторону ехать. Я говорю: туда, а Толик — вот упрямый черт! — заявляет, что Стрежевой вовсе в другом направлении будет... Ха! Это мне он доказывает, где Стрежевой, будто я не знаю... Спорили-спорили, а за рулем-то кто? Я. Моя и взяла. Поехали в Стрежевой, как я показывал...

— И куда приехали?

— Обратно в Вартовск.

Я засмеялся, и Федя хохотнул беззаботно, даже Макарцев, сидевший всю дорогу как истукан, слегка улыбался. Но когда Метрусенко остановил машину, он снова произнес с подчеркнутой чопорностью:

— Спасибо, Федор Степанович.

— Что за китайские церемонии, Сергеич? — спросил я, когда Метрусенко отъехал. — Федор Степаныч да Федор Степаныч! Повздорили вы, что ли?

— Не-ет, — засмеялся Макарцев. — Это я уже на дежурство настраиваюсь. Ты, наверное, не представлять, что это такое — сутки непрерывного общения со всеми бригадами и службами, где каждый норовит другого переорать. А Метрусенко — ты еще услышишь его сегодня, у него с четырех вахта, — и выкормыш его, Мовтяненко, из самых горластых. Ну и я сделал вот что: выписал себе имена-отчества всех бурильщиков и, как только кто-нибудь из них начинает возникать, вопросик подкидываю: «Как там у вас, Федор Степаныч (или Анатолий Константиныч, или Василий Михалыч), с наличием нефти для котельной?» Первое время они просто цепенели. Теперь-то пообвыкли, конечно, да еще прозвище мне вклеили. Знаешь какое, Яклич?

— Не слышал.

— Змея в сиропе! — Макарцев захохотал. — А что — похоже... Вообще, эти дежурства... Ладно, сам увидишь... между прочим, насчет нефти для котельных. Я даже в сводку этот показатель ввел. Не было его раньше. Но надоело, понимаешь, каждое дежурство в два или три ночи слышать истошный вопль то одного, то другого бурильщика: «Котельная вырубилась! Срочно нефть шлите...» А нефтевоз и днем-то нелегко раздобыть, не то о ночью... Вот и пришлось...

— Конечно, так порядку побольше стало, — согласился я.

— А! — махнул рукой Макарцев. — Мелочевка все это. Такой ерундой порядка не наладишь. Организационно-управленческие принципы надо менять, а это... общем, погляди сам — может, что и поймешь...

Тем временем мы пришли.

Макарцев, приняв дежурство, тут же взялся шушукаться со своим помощником, мрачноватого вида детиной, а я остановился перед многоцветной «Схемой автодорог и кустовых оснований Самотлорского месторождения» — огромная простыня, испещренная линиями и номерами; изрядно разрослось месторождение, и уже с трудом обнаружил я на самом ближнем к городу краю схемы знакомые издавна номера кустов: 44-й, 45-й, 63-й, 84-й, 87-й, 137-й...

— Для нас наиглавнейшая задача сейчас — раздобыть транспорт, — сказал Макарцев. — И чтоб побольше. Расстояния сам видишь какие. Раз. Объектов много. Два. Заявки на транспорт все время срезают. Три. Что, когда и кому понадобится — не предугадаешь. Это четыре. Вот и приходится химией заниматься. Сейчас увидишь, как это делается. Особое внимание на моего соратника обрати — видишь, у него рот шире морды? Это обстоятельство не последнее в нашем деле... Стоп! Кажется, кто-то из водил топает... Я их по походке узнаю. Ну, Яклич, приготовься смотреть сцену у фонтана!

Вошел тщедушный человечек в замасленном, длинном, не по росту, полушубке с каким-то невероятным разрезом на спине — едва ли не от лопаток. Несмотря на свой нелепый вид, человечек держался уверенно, более того — снисходительно; небрежно и валко он приблизился к столу, за которым расположился Макарцев, и спросил скучающим тоном:

— Диспетчерская УБР-один тут, что ль, помещается, а?

Макарцев поднял голову, но не сразу, некоторое время он сидел, сосредоточенно перебирая заявки то ли прошлого месяца, то ли позапрошлого года, затем встал, медленно обошел вокруг пришельца, детально изучил разрез полушубка, вернулся за стол, не торопясь, устроился поудобнее и только тогда спросил: