Чтение онлайн

— Он, видимо, очень самоуверенный и отчаяннный.

— Излишне самоуверенный и безрассудный, — поправил Юэн. — Ему тогда едва-едва восемнадцать исполнилось, мне было поменьше, и он, бывало, шутил, что может стать моим отчимом.

Бернард не смог сдержать смеха, отмечая, что вообще-то шутка была неплохой. По отношению к Юэну, а вот по отношению к его матери, может, и не очень.

— Не смешно, — сказал Юэн, но сам широко улыбался. — Короче говоря, с тех пор мать относилась к нему с холодком. Вообще он ей по многим причинам не нравится, так что мне есть с чем сравнить. Второй момент: тебе действительно могло показаться, что она как-то странно к тебе относится, но только потому, что она, я бы сказал, обижена на меня.

— Какая-то странная связь...

— Сейчас попробую объяснить, — вздохнул Юэн. Он вдруг посерьёзнел и провёл рукой по волосам. Смотрел больше вперёд или себе под ноги. — Я надеялся, что она не будет поднимать тему возвращения домой при тебе. Это было бы благоразумно. Однако она, по всей видимости, считала, что ты из чувства вежливости или жалости, или их смеси, не прогоняешь меня из своего дома. Она думала, что ты поддержишь её, но ты принял нейтралитет, а Джи всё разрулила. Всё дело в том, что она к нам с сестрой очень привязана. Уход моего отца, то есть её бывшего мужа, задел её. Мне тогда было одиннадцать или двенадцать, а Джи была совсем ещё малышкой и ещё ничего не понимала, но как итог — мы остались втроём. Это нас сблизило. Даже Вилли уже который год формально с нами, но он не в нашей семье. Жить под одной крышей не равно жить одной дружной семьёй, в которой все друг друга поддерживают, понимают и желают только самого лучшего. Сейчас, когда Вилли уехал на долгий срок, а меня нет дома, мать, как никогда прежде хочет, чтобы мы с Джи были рядом. Но мы растём и взрослеем. Для неё мы всегда будем детьми, и мы так или иначе остаёмся семьёй, независимо от того, сколько десятков миль будет нас разделять. И я считаю, что мы втроём должны это как-то пережить. Потому что так правильнее. Даже Джи потихоньку начала понимать, но мать пока противится. Поэтому не удивительно, что мой уход она сейчас воспринимает болезненно. Меня не назовёшь домоседом, и после концертов я часто возвращался домой поздно, а, бывало, и утром, но возвращался. А сейчас всё по-другому. Она боится, что я слишком отдаляюсь. Её бросили один раз. Это был любимый человек, но не родной. А если бросит родной... Я её не осуждаю. Она имеет полное право бояться, каждый чего-то боится, но я понимаю, что всё должно складываться иначе. Мы остаёмся близкими людьми, но должны быть самостоятельными. Каждый из нас троих. Сепарация короче говоря, или как там, — Юэн замолк и расстегнул куртку. — Фух, рассказать всё это было тяжело. Мне даже жарко стало.

Какое-то время они шли молча. Юэн смотрел на дорогу, где впереди уже виднелось поваленное дерево — их портал в прежний мир. На самом деле Бернард был поражён речью Юэна до глубины души. Нет, он прекрасно знал, что Юэн способен на долгие серьёзные монологи, в которых не проскальзывает ни одна глупая шутка. Однако в прошлый раз он рассказывал так много о себе, когда был в состоянии шока после нападения собаки. Сейчас что-то его сподвигло рассказать об отношениях в семье, и Бернард не знал, что ответить. Взаимосвязи проступали чётче и складывались в узор из переплетений, прямо как в ловце снов. Бернард дышал глубоко, стараясь хорошенько насытить свою кровь кислородом. Здесь воздух был особенно чистый. Только деревья дышали им.

— Утомил я тебя своей болтовнёй? — спросил Юэн, без капли какой-либо обиды или нетерпения. Ему будто бы самому полегчало от того, что он просто всё это высказал.

— Разве что немного, — усмехнулся Бернард. — На самом деле я просто долго перевариваю информацию. Это ты всё схватываешь на лету, а я так не умею.

— У каждого своя скорость обработки информации. К твоей я уже привык, — сказал Юэн, дружелюбно похлопав Бернарда по плечу.

— Знаешь, хорошо, что ты рассказал мне это всё. Кое-что в моей голове прояснилось. Возможно, я действительно не совсем верно истолковал поведение твоей матери.

— Потому что не знал подробностей и моего видения ситуации. Она не считает тебя плохим человеком, которого стоит сторониться. Всего лишь осторожна и, возможно, немного проецирует своё отношение ко мне на тебя.

«И когда он успевает раздумывать ещё и об этом?»

— А ты... планируешь поговорить об этом с Морин?

— Надо бы, по-хорошему, — тихо ответил Юэн. — Но ты сам знаешь, что не все разговоры с родителями клеятся, — он горько улыбнулся. — Я дам ей время привыкнуть к новым условиям. Может, она сама поймёт. Если ситуация ухудшится — поговорю.

«Похвально, — думал Бернард. — В своё время я даже в мыслях своих был не так решителен».

А ещё ему понравилась выбранная Юэном стратегия. Если недосказанность между ними тоже начнёт приобретать плохие очертания, они поговорят. Пока не понятно о чём, но поговорят. Может, просто пройдутся по событиям, и Бернард расскажет о деталях кошмаров.

Может быть, может быть. В мыслях всегда всё складывается лучше, чем на деле. В своей голове можно быть сколько угодно решительным и откровенным. Даже беседа с президентом представляется лёгкой, а когда доходит до дела, слова застревают в горле.

— Так мы поедем на ужин? Когда у меня будет поменьше работы или выходной.

— Да, можно.

— Вот и правильно. К тому же ты уже пообещал Джи. Она не просто самолично вписала тебя в нашу семью, ты дал ей согласие на это.

— Это я понял, — усмехнувшись ответил Бернард.

— Теперь так просто не отделаешься.

***

Вечером своего первого выходного дня Юэн, как и обещал, уехал на репетицию. Бернард остался один. Он проявлял старые плёнки и пока не трогал свежие. У него всегда в запасе что-то да имелось, поэтому плёночные фотографии заброшенной закусочной появятся, может, через пару дней.

Юэн возвратился в позднем часу, Бернард уже был в кровати. Спускаться он не стал.

Следующий день показался необычайно рутинным по сравнению с днём, когда они поехали в заброшку. Он не отличался ничем особенным, разве только тем, что Бернард рано лёг спать и почти не мучался с засыпанием. Однако это было всего лишь небольшим затишьем. Кошмары вернулись как раз в тот момент, когда он начал думать, что они ушли.

Снова лес и фотографии на деревьях. Бернард силился проснуться, но не получалось. Он не хотел выходить к пруду, однако ноги сами его подводили к краю ямы. Он знал, чем всё это закончится, не хотел снова оказаться рядом с останками, не хотел ощущать прикосновения рук на своей шее, однако тело его не слушало. Тело не его. Своё тело можно хоть как-то контролировать, а это... Это лишь сосуд, в который Бернарда поместили, чтобы истязать кошмарами. И мягкая земля вновь становилась необычайно скользкой и несла его прямо к скелету с проплешинами из мха.

Бернард, не двигаясь и сидя на прохладной земле, смотрел на призрака девушки в клетчатом пальто. Она пристально смотрела на него, но в этот раз всё было иначе. Никаких фантомных рук не появилось. Никакой гири, прицепленной к ноге — тоже. Что-то заставило Бернарда повернуть голову в сторону. Снова не по его воле.

На земле лежало два скелета. В обнимку. Один из скелетов выглядел миниатюрнее. Бернард затаил дыхание. Он не хотел поднимать голову, но его будто марионетку потянули за подбородок вверх, и он увидел родителей. Отец, молодой, как на тех редких фотографиях, приобнимал мать в белом сарафане за талию. Лица их были мёртвенно-бледны, под глазами залегли нездоровые синяки, которые с течением времени только темнели, превращаясь в глубокие провалы.

На этот раз кошмар не разбудил Бернарда в холодном поту. Он почувствовал, что проснулся, осознавал, что находится дома, в своей комнате, а не в лесу с призраками, но не мог избавиться от навязчивых образов. Они словно прилипли к нему. Порхали рядом, кружились, впивались в кожу, бились о внутреннюю стенку черепной коробки. Они были и внутри и вне — везде. Под одеялом, в воздухе, в лёгких, под кроватью и на потолке. Где от них спрятаться, как от них избавиться?..

Бернард не мог до конца вынырнуть в реальность, но и заснуть снова тоже не мог. Он долго ворочался. Ему

казалось

, что он двигался, но он лежал без движения. Собственное тело, скованное сонным параличом, казалось ловушкой. Он словно призрак — заперт, закрыт, замурован, привязан. Получит ли он контроль над телом, или вот так всё и закончится? Может, он умер? Остановка сердца во время сна. Бывает же и такое. Интересно, через какое время Юэн поймёт, что что-то не так? Будет ли он стучаться в дверь и сдержанно, чтобы не нарушать чужие личные границы, спрашивать всё ли в порядке, как когда-то делал сам Бернард, стоя у двери в комнату отца. Или Юэн вломится в комнату. Или совсем не придаст значения...