Нераскаявшаяся
Шрифт:
В первую ночь спали мало. Несколько часов возле костра, прижавшись друг к другу, в двух шагах от бастиды Мирпуа, на берегу реки Эрс. Даже во сне Пейре крепко сжимал свой длинный пастушеский посох. Когда они проснулись с первыми лучами солнца, Гильельма, расправляя помятую одежду и вдыхая свежий утренний воздух, сказала брату с искренней улыбкой, что давно она уже так хорошо не спала. Потом она вытащила из котомки кусок хлеба и остатки вчерашнего сыра. И когда красивые зубы ее брата расправились со всей этой провизией, она поднялась со своего ложа их речной гальки, опустилась на колени у воды и, брызгаясь во все стороны, стала умывать лицо, шею и руки. Пейре смотрел на нее и смеялся:
— Ты теперь будешь совсем как новая, — говорил он, — как раз для новой жизни. Даже этот твой ужасный синяк на лице почти исчез! Это волшебная вода, она возвращает красоту.
В тот день, пройдя мост Мирпуа и взобравшись на первые холмы, с которых видны были Пиринеи, они покинули земли Маршала де Леви и беспрепятственно вступили в Лаурагэ, принадлежавшее сенешальству Тулузы. Повсюду они встречали города с открытыми воротами, охраняемыми беззаботными стражами, которых мало интересовали молодые путешественники, идущие налегке. Им достаточно было сказать, что они из Сабартес и идут в паломничество. Пейре пришлось раскошелиться на вершине Пеш Луна, где стояли ветряные мельницы, чтобы купить хлеба.
Они также купили сыра на несколько су, и после этого пошли к Кумьес, Монферранд, а потом на Авиньонет. Они открывали для себя мир, построенный из розовых кирпичей. Ветер, мало–помалу, все усиливался.
Укрепления, ворота, кафедральный собор и очень красивые дома города Авиньонет, выстроенные совершенными ровными линиями вдоль мощеных улиц, казались еще более розовыми в свете заходящего солнца. Они успели попасть в город до закрытия ворот, а стража тоже не очень интересовалась входящими. И высокая колокольня, непрестанно отбивающая положенные часы, и красивые, в одну линию, ряды домов, с вычурными, украшенными деревом и кирпичом фасадами — все это казалось удивительным двум юным горцам. Конечно, предместья были построены в обычной манере — маленькие, беспорядочно разбросанные домишки, кое–как сложенные из брикетов высушенной глины, тряпья и дерева. Но им представлялось, что все центры городов в Лаурагэ выложены розовым кирпичом и выглядят красивее некуда. По сравнению с Авиньонет, Акс и Ларок д‘Ольме казались выстроенными кое–как бургадами.
— Сегодня вечером мы будем ужинать и спать в корчме, — заявил Пейре, не допускающим возражений тоном. Гильельма не знала, как на это реагировать. Идея, в общем–то, ей нравилась, однако… — Но ведь хозяин корчмы может спросить нас, куда мы направляемся, — задумался и себе пастух. — Возможно, Бертран Пикьер уже начал поиски, и о нас уже спрашивают по всем дорогам и во всех корчмах.
Они обошли целый город, пока не нашли подходящую корчму за северными воротами, на дороге на Караман. Пейре попросил место для ночлега, а также позволения поджарить яйца и копченую грудинку, которые они купили в городе. Полная женщина, хлопотавшая над котлами, широко улыбнулась:
— По–моему, вы очень проголодались, молодые люди, и у вас такой забавный акцент — так говорят в горах! Смотрите, у меня уже готов вкусный суп, густой, из сушеного гороха, им можно хорошо набить брюхо. Могу добавить сала, если хотите…
Они поспешно согласились на сало, а в это время хозяйка корчмы к ним приглядывалась, внимательно рассматривая молодую женщину, худую и смуглую, в запыленном платье, с котомкой за плечом, и к сильному, веселому блондину с посохом в руке. Внезапно она заметила, что в их лицах есть какие–то общие черты, какое–то сходство.
— Вы муж и жена? Вы будете спать вместе?
— Нет, — сразу же без запинки ответил пастух. — Гильельма — моя сестра. Мы идем в паломничество по воле наших родителей.
Женщина воскликнула:
— А! Хорошо! Вы как раз на дороге в Рабастен, а там собираются все, кто хочет отправиться в Сантъяго де Компостелла. Там есть для этого специальный странноприимный дом, большой и удобный. Завтра вам нужно идти на Караман…
Пейре закусил губу, чтобы не рассмеяться, а Гильельма широко улыбнулась. Чтобы запутать следы, лучшего способа и не придумаешь. И теперь страшиться ничего не нужно. Изо всех сил следуя своему искреннему порыву и вырываясь из–под власти Бертрана Пикьера, Гильельма даже не задумывалась о возможной реакции своего бывшего мужа. Молодая женщина чувствовала себя в абсолютной безопасности — она входила в новый мир, открывая для себя все новые и новые его грани: гряды холмов, розовые города, рвущийся в небо ветер, ночи, освещенные, словно лучами звезд, огоньками в домах добрых христиан. Мир, где никто не посмеет ее тронуть, где она сама будет решать, как ей жить, и никто не будет диктовать ей, как себя вести. Караман, Рабастен, Тулузэ, Альбижуа — все эти незнакомые слова имели для нее только один смысл и только один вкус — свободы, и этот новый мир открывал перед нею невиданные просторы.
В глубине широкой залы, напротив маленького окна, открытого навстречу теплому вечернему ветру, бродячий певец, жонглер, начал наигрывать мелодию на струнном инструменте вроде виолы или цитры. Пейре и Гильельма, еще сидя за столом, за остатками своего роскошного ужина, были поражены этой длинной жалобной песнью, этим вибрирующим призывом, прорезавшим сумерки. Забыв про усталость, с присущей юности страстностью, они вслушивались в эти звуки и пытались рассмотреть певца; но в полумраке залы они могли различить только темный силуэт человека, перебирающего аккорды, так трогавшие их сердце. Взволнованный до глубины души, Пейре взял со стола сальную свечу, бросавшую на них блики света, и медленно поднялся.
— Подойдем поближе, — предложил он сестре.
Они оба приблизились к музыканту, все так же перебиравшему струны, и присели рядом с ним, на соседней лавке. Свечу они поставили на угол стола; ее огонек задрожал, и музыкант поднял глаза на двух молодых людей, улыбнувшись им далекой печальной улыбкой. При свете стало видно, что это — молодой человек, очень смуглый и худой, с мрачным и затуманенным взглядом, тяжелой копной волос, перевитых какой–то блестящей тканью. Он держал у себя на коленях закругленный инструмент овальной формы, одной рукой двигая по древку, регулируя его гриф, а другой — касался струн деревянным смычком. Звуки поднимались и затихали, медленно аккомпанируя песне. А сама песня, так же медленно, взлетала ввысь. Затем жонглер согнулся над маленьким деревянным инструментом, прижал его к плечу и стал долго выводить смычком мелодию — тихую, ласковую, вычурную, струящуюся словно вода по гальке, шелестящую, подобно ветру в листве.
У Гильельмы возникло впечатление, словно она чудесным образом наконец–то получила возможность послушать музыку нового мира. Музыку чужбины. Той чужбины, которую начала познавать. В Монтайю дети часто пели, чтобы посмеяться над взрослыми; девушки пели хором, прося хорошего мужа; замужние женщины оплакивали ушедшую молодость; пастухи на вершинах пели, чтобы разогнать одиночество; священник на мессе и похоронах пел, чтобы похвалиться красивым голосом и знанием латыни. А эта музыка? Свирели, цимбалы, разные флейты, трубы, рога и тамбурины — все инструменты мира сплелись в ней. Теперь бродячий музыкант издавал звуки, похожие на жалобный стон волынки. Гильельма никогда раньше не слышала, чтобы движение смычка по струнам могло вызывать такие пронзительные звуки.
Мелодия усиливалась, становилась глубже, голос поднимался. Если колокольный звон соблазнял и манил обещаниями вечного мира, то эта мелодия, острая, как нож, переворачивала душу вверх дном. Смех этой музыки был печальным, она не претендовала ни на что, она не означала ничего, она только звала, бесконечно звала. Гильельме хотелось встать и ответить на этот зов. Но что ответить? И на какой вопрос? Это был призыв без зовущего, поиск без цели, далекое обещание облегчения, вечно ускользающее. Где эта страна света? Гильельма догадывалась, что нет в мире более важного вопроса, чем этот. Но она также знала, что в самом вопросе уже есть ответ. Ей хотелось встать, потому что эта музыка вызывала в ней ужасную ностальгию, неуемную тоску по слову добрых людей. Она обернулась к брату. В мерцающем свете свечи она ясно увидела, что и он очарован этой музыкой, что и он подался вперед всем телом. Его плечи двигались в такт смычку. Когда он поймал на себе взгляд сестры, то отрицательно покачал головой и слабо улыбнулся, поспешно возвращаясь в разворачивающийся перед ним мир звуков. И жонглер опять начал петь. Сначала его голос был почти неслышен на фоне нарастающих звуков виолы, но потом, постепенно, именно голос занял подобающее ему место и воцарился среди звуков. Теперь призыв сделался еще более волнующим, и все в Гильельме словно задрожало в ответ этим звукам, будто они обжигали ее кожу и иссушали дыхание. Она знала, что этот призыв манит ее в страну света, в страну снегов, блистающих на вершинах далеких гор, ведущих к еще более далеким и бесконечным горам. Эти горные вершины, которые она воображала, были словно блистающие ступени, по которым она должна была подняться вверх, все выше и выше, на следующие вершины, возвышающиеся над вершинами. В страну снегов, которые не обжигают холодом. Туда, где можно встретить прекрасную даму, которая благословляет и улыбается. Но этот призыв был и в хрипловатом голосе жонглера с мрачными глазами, и он лился из маленького деревянного инструмента, которого он касался смычком. Куда заведет ее эта игра? Этот призыв отдавался в сердце, он звал ее по имени. Гильельма! Растроганная, Гильельма встала, молча сжала рукой сильное плечо брата, взяла свою котомку, пересекла залу, слегка спотыкаясь, взобралась по лестнице на последний этаж и рухнула на тюфяк, который указала ей хозяйка, и на котором уже спала какая–то девочка.
Темная и немного пресная тишина, незнакомое дыхание рядом, усталость от длинного дневного путешествия, отзвуки далекой мелодии виолы, хрипловатый голос жонглера — все это уносило молодую женщину в сон, как волны реки несут щепку. Она видела, она узнавала сияние маленьких звезд в ночи далеких городов, словно ей отзывались родные, бьющиеся для нее сердца.
Неужели возможен мир, где могут жить добрые люди, мир розовых кирпичей и ветра? И в своем сне Гильельма увидела устремленный на нее ласковый взгляд. Взгляд черных глаз, гордый взгляд человека, не желавшего отводить глаз, взгляд, захвативший ее всю.