Чтение онлайн

— Вырастим его, конечно же! Может быть, Церковь волков хоть ненадолго оставит нас в покое…

— А если Римская Церковь захочет содрать с нас шкуру?

— Тогда мы уйдем в Италию, вместе с добрыми людьми. Мы пойдем в Гене, в Кони, в Ломбардию, на Сицилию…

Гильельма рассмеялась и в тон ему добавила:

— В королевство Валенсия, в Тортозу, в землю Сарацин…

Старая женщина заболела. Кашляла так, что разрывалось сердце. Ее лоб и руки были горячи, как огонь. Ее дом пропах мочой. Гильельма чувствовала укоры совести: ведь две или три недели она не навещала эту храбрую одинокую женщину, и ее это не особенно тревожило. Она открыла маленькую деревянную оконницу, проветрила тюфяк больной, нашла воду и быстро прибралась.

— Почему Вы живете одна, матушка? Разве у Вас нет семьи, детей, внуков, которые могли бы забрать Вас отсюда?

Старая Бернарда сделала неопределенный жест. Ее душил кашель, и она не смогла ответить сразу. Сидела, согнувшись пополам, перед погасшим очагом, в котором Гильельма пыталась разжечь огонь.

— Я теперь буду приходить каждый день, — снова заговорила Гильельма. — Мой муж нарубит Вам дров. Ложитесь. Я принесу Вам супа. Хотите ли Вы, чтобы я пригласила врача?

— Ты такая добрая, доченька, — вздохнула старуха, после того, как вновь обрела дыхание. — Послушай, у меня нет денег на врачей. И потом, я не страдаю по–настоящему. Возможно, я и больна, но на самом деле просто старая, и от этого уже не излечишься.

Гильельма помогла старухе подняться и отвела ее к ложу, стоящему за ширмой на этаже, не очень далеко от очага. Недавно Бернарда почувствовала, что силы покидают ее, и тогда она оставила свою комнату на солье, потому что ей стало тяжело туда взбираться. К тому же, она боялась споткнуться, оступиться и упасть с лестницы.

— Я уже не принимаю жильцов, — опять заговорила старуха. — С тех пор, как вы жили здесь в начале лета, ты и твой брат, у меня уже не было других постояльцев. Хорошо и то, что я хоть тогда смогла немного заработать. Глаза у меня стали совсем плохи, и я не могу уже прясть, как раньше.

— Я могу прясть, — заверила ее Гильельма. — Не беспокойтесь, я буду делать все, что нужно.

И снова старая женщина зашлась в приступе кашля. Гильельма села подле нее на ложе, с беспокойством глядя на больную. Было видно, что за эти несколько недель бедная Бернарда очень исхудала. Ее лицо приобрело восково–желтый цвет, как у плохой свечи, или старого пергамента, и блестело от болезненного пота. Крылья ее носа дрожали. Глаза заволакивал какой–то туман. Наконец, в ее взгляде появилось осмысленное выражение:

— Малышка, — сказала она, — они все умерли… Жерот, мой второй муж. Он был младше меня на год. И двое сыновей, которые у нас были. И невестка. И это не из–за старости, а из–за мора, бушевавшего здесь два года назад. Они все поумирали с промежутком в несколько недель. И так случилось со многими людьми в этом городе. А я, я осталась жить. Зачем? Как может Бог позволять, чтобы такое происходило? Священник говорит мне, чтобы я не думала о таких глупостях!

Она озабоченно взглянула на Гильельму и вновь закашлялась.

— Бог не желает ничьей смерти, — тихо сказала Гильельма. — Это не Он наказывает смертью. Зло не исходит от Него. Он не любит страданий.

Старуха ответила ей грустной улыбкой. Ее глаза наполнились слезами.

— Ты добрая, доченька. Бог вознаградит тебя.

Гильельма поспешила вернуться домой. Она хотела попросить Берната нарубить дров, чтобы подкладывать в очаг старухе, хотя бы две–три охапки. И, конечно же, она никого не застала дома. Был еще белый день. Слишком рано, мужчины еще не вернулись. Молодая женщина присела у очага, зачерпнула половником немного супа, томившегося над огнем, и наполнила тупин, глиняную миску. Присела на лавку, развязала чепец, чтобы засунуть под него выбившиеся тяжелые, темные пряди, и вновь накинула льняную вуаль. Осмотрев себя с ног до головы и все вокруг, она осталась довольна. Вот это то, что ей нужно, ее собственная жизнь. Впервые она сама руководит домом, и ни мать, ни свекровь ее не дергают и ею не помыкают; никто ей не говорит, что она должна делать. Правда, это не совсем обычный дом, непохожий на другие. Здесь нет ни стариков, ни детей, а только двое молодых мужчин с умелыми руками и приходящие гости, которые прячутся в комнате на солье. Правильно организовывать кухню было довольно сложно — нужны были специальные продукты и отдельный котелок для добрых людей, которые не ели животных жиров. И еще надо было стирать все белье и одежду. Прежде всего, конечно же, одежду мужчин, ее мужа и деверя. Потом еще всех этих ночных гостей. Тех, кто непрерывно ходит от дома к дому, от города к городу, а их выслеживают шпионы и доносчики Инквизиции. Чаще всего у них жил Фелип де Кустаусса, а еще Пейре Санс, а иногда Пейре и Жаум из Акса. Гильельма, как и другие добрые верующие, женщины из других городов, которых она знала, занималась бельем и убогими пожитками путешественников, стирала их рубахи, штаны, латала, шила и перешивала их камзолы и плащи.

Дом постепенно обустраивался, пополнялся мебелью. Поприбавилось и кухонной посуды, приобрели еще несколько столовых приборов. Бернат сделал два новых сундука, которые еще пахли свежими стружками. Один сундук поставили в фоганье, а другой — в большой комнате. Туда складывали поступавшие дары и пожертвования, приносимые верующими со всей округи, и предназначенные для нужд добрых людей. Продукты, полотно и ткани, шерстяная пряжа для их одежды, воск для их свечей, а иногда и такие драгоценности, как книги. Гильельма заботливо управляла распределением всех этих благ, которые должны были уносить с собой и перераспределять дальше проводники Церкви: Гийом Фалькет, Пейре Бернье, иногда сам Бернат. В Рабастен у добрых людей было как минимум два дома, в которых они могли быть уверены. Дом Гильельмы, где любил жить Фелип де Талайрак, и дом Думенка Дюрана, кожевника, который еще делал бурдюки, и где в основном останавливался Пейре Санс. Но были и другие места, где жили преданные верующие.

В соседнем городке Сен — Сюльпис, на Тарне, тоже был надежный очаг, принадлежавший рослой вдове Бараньоне Пейре, которая частенько заботилась о Гильельме. У Бараньоны было две дочери, уже замужних и живших в том же городке. Обе они были ненамного старше Гильельмы. Хорошо иметь возможность поболтать, посмеяться и помечтать с такими же молодыми женщинами, и поговорить о добрых христианах, не боясь ни враждебных ушей, ни чьей–то злой воли. Гильельме сказали, что ей следует каждую неделю ходить в Сен — Сюльпис, чтобы относить к ткачу тяжелые мотки шерсти, которую она, как истинная дочь гор, неустанно пряла на своей прялке. Ей также сказали, что ученик ткача, высокий, худощавый подросток с симпатичным личиком и рыжей шевелюрой, по имени Санс Меркадье — особенно ревностный добрый верующий. Он был родом из Борна, с северных холмов, из деревни, где был один из оплотов Церкви. Это он в основном поддерживал контакт с добрым христианином Пейре из Акса. И это он был тем, кто принимал и передавал кому следует послания Гильельмы вместе с мотками шерсти.

Гильельма поднялась, взяла в руки тупин, вышла из дома, закрыла за собой дверь. Она решила зайти к Дюрану, кожевнику, и перекинуться парой слов с Бернатом. Гийом Белибаст, называемый Видаль, нанимался на сезонные работы от случая к случаю, насколько ему позволяли его послушнические обеты, где–нибудь на окраинах города. Особенно он любил заниматься скотом, не уставая повторять каждому своему последующему работодателю, что он — пастух с гор. Бернат, так же, как и его брат, нанялся на работу, но в самом городе, в мастерскую своего друга Думенка Дюрана, и там он занимался обработкой дерева, в основном бука и ясеня, а также выделкой кожи для седельных вьюков для ослов и мулов. Мастерская была идеальным наблюдательным пунктом, откуда можно было все видеть, все слышать, и все знать; это было отличное место для того, чтобы пребывать в постоянном контакте с подпольной сетью добрых верующих, не привлекая особого внимания. Работая бок о бок на одной лавке в мастерской, Думенк и Бернат объединили свои сердца в заговоре для защиты Церкви. Все верующие в округе знали, что через Дюрана–кожевника всегда можно войти в контакт с добрыми людьми для утешения умирающих и спасения душ.

Гильельма, все еще с тупином в руках, приветствовала Кастеляну Дюран на пороге ее дома. Позади Кастеляны, из открытой всем ветрам мастерской, доносилось громкое пение мастера и его ученика, которые не жалели горла. Обе женщины, смеясь и переглядываясь, вошли в дом.

— Вы всегда такая веселая, — сказала Кастелляна.

Сама она была молодой, кругленькой, розовой, тоже со всегда смеющимся выражением лица, с очень голубыми, искрящимися лукавством глазами. Она совсем недавно стала женой Думенка Дюрана, который был намного старше ее. Он был человеком уже в возрасте, с плешивой, почти лишенной растительности головой, но с доброй улыбкой и безо всяких комплексов. Думенк никогда не обижался на шуточки насчет своей молодой жены. Овдовев, он вторично женился на Кастелляне. Оба они были родом из семей очень ревностных верующих, на которых можно было положиться. Именно в доме семьи Думенка Дюрана, в Бельвез, между Борном и Тауриаком, был крещен добрый человек Пейре Санс, теперь зовущийся Пейре де Ла Гарде. А в доме у родителей Кастелляны, в Клайраке, возле Верльяка на Теску, на границе Кверси, жил до недавнего времени добрый человек Рамонет Фабре, которого теперь стали звать Раймондом де Кустаусса. На союзе Думенка и Кастелляны лежал глубокий отпечаток устремления к добру, которое скрепляло связи в этой маленькой общине, преследуемой Инквизицией, и уменьшало риск доносительства. И казалось, что эта пара не вызывает ни у кого ни особой неприязни, ни особенного интереса, хотя родители Кастелляны недавно были арестованы.