Чтение онлайн

Тут же и заказала Лена себе и Тале по рюмочке... коньяка.

– - Надо, -- настояла она, -- а то ты какая-то скованная.

Таля отродясь крепкого ничего не пила. Ну, разве что вино сухое, шинпанское по праздникам дозволяла себе, а тут -- коньяк! Но спорить не стала: неуютно себя всё-таки почувствовала и решила во всём Лену слушаться. Зажмурилась и маленькими глотками рюмочку до дна выпила. Нутро ей ожгло, а она ещё крепче веки сжала, перемогла. Только две слезинки по щекам скатились.

– - Молодец, Талюшка, -- похвалила Лена.
– - Я тебя специально пораньше привела, чтоб ты хоть расслабилась по-человечески...
– - и суёт в руки сигарету.

Таля ажно испугалась.

– - Я не могу, -- тихо сказала она.

Напустила Лена на себя серьёзный вид и говорит:

– - Надо, Талюшка, надо! Какие ж мы тогда с тобой Мани Придорожные? Я сама в первый раз...-- прикурила сигарету и тут же поперхнулась.
– - Вот дрянь какая!
– - ещё раз попробовала и снова закашлялась. Всё же приноровилась помаленьку и стала Талю учить, как лучшее табачину смолить.

Несмотря на свою славу запойной, отчаянной девки Ленка-плясунья не забудет всякий раз словечко мудрое в пику гулянству вставить. И тут она возмутилась и посетовала:

– - Что делать, Талюшка, и в городе порядка нет! Окабачили народ, распьянители по всему городу поставили и сидят довольнёхоньки в своих кабинетах! Приходится и нам подстраиваться... мы же не вороны с тобой, белые и пушистые...

Скажу тебе, и сигареты, и коньяк Лена вовсе непростые заготовила. По вкусу от природных не отличишь, только они из особого тайного материала деланы. Ни порону человеческому организму не наносят, ни следа вредного не оставляют. И не мудрено, что Лена подготовилась так-то. Поднесла бы настоящее пьяное зелье либо неподдельную табачину -- и враз бы её кара из Светёлки настигла. Нельзя людей к такой гадости приучать, тем более что Таля не рожала ещё. Это только у людей по наивности поверье ходит, что пустяшное это дело, а на самом деле напитается организм алкогольным и табачным ядом -- и пиши пропало. Ну да Лена не из-за возмездия Талю поберегла, всё же сама людям зла не желает. Быть может, и оттого, что среди них живёт.

...Таля захмелела чуть, а скованность всё равно не прошла. Вокруг взгляды нескромные; кто ещё наглее, подходят запросто так, и как что скажут -- Таля так и хочет сквозь землю провалиться. Хоть уши затыкай! Таля краснеет и улыбается через силу, а Лена как будто в родную стихею попала -- всё ей по сердцу. Без удержу горгочет, на стулке весело ёрзает и Талю то и дело в бок толкает, чтобы тоже весёлая, значит, была.

В это время и зашли в залу Илья и старик... Илье-то, конечно, вовсе по-другому, на диво, показалось. Только что в комнатёнке у старика был, а тут вдруг в ресторан угодил. Чуть пришёл в себя и уж было стал по сторонам озираться, а старик его в бок толкнул, на Талю показывает и говорит:

– - Смотри, какая девка ладная... Вот бы тебе такую жену...

Тут с Ильёй ступор случился. Стоит и не шелохнётся, и на лицо бледность наплыла. Узнал, конечно, Талю, хоть она и запрятанная совсем. Да и то сказать, больше сердце подсказало...

И то ведь... Что и говорить, ох и представила Лена Талю! Юбчонка, слышь-ка, вовсе коротенькая, краешек высоко от коленок отходит, и сама тесная такая. Выше одёжка просветная -- какие-то тесёмки, переплетения разные, лямки... Грудь почти открытая, а спина и вовсе полностью обнажена. Можно сказать, что одёжки и нет совсем. А с причёской что?! Талины прямёхонькие волосы закрутились в какие-то хитроумные спирали-кольца-завитки. Оттого и объёмно смотрятся. Так ведь придумала Ленка-плясунья пригнуть их малость -- подобрала Тале кепочку чёрненькую, бижутеркой и блёстками обрядную. Таля её и держит наискосок чуть и на глаза надвинуто. А с макияжем там чего?! Губы тёмно-тёмно-вишнёвого отлива, до черноты ажно, и карандашом чёрным толсто подведены. И тени близкого, как на губах, цвета. Нарумянено-то -- на несколько разов бы хватило. На пальцах маникюр занятный: ногти длиннющие и пурпурного цвета, с искусного материалу, видно, деланы и поверх родных прилажены.

Таля ногу на ногу закинула, так и сидит, как вытянутая струна. С такой юбчонкой ей по-другому никак нельзя. Лена рядышком тоже ножки скрестила: одёжка у неё тоже схожая. Перед девушками на стойке бокалы полнёхонькие стоят. Они курят и радостно мордоворота лысенького слушают... Он между ними вальяжно сидит, приобнял девушек так-то и весёлое ально умное что-то рассказывает. И это-то при всём честном народе.

Тут Таля почувствовала, что на неё смотрят, голову-то повернула... Глаза их и встретились. Узнала. Враз и вздрогнула, обмерла вся, и холод на сердце нашёл.

А Илье голову обнесло. Заклокотало в груди, и боль с ненавистью смешалась. Полыхнул по сторонам злым и отчаянным взглядом и кинулся к выходу. Старик же подевался куда-то, словно сквозь землю провалился.

Сползла Таля со стулки, всё равно будто неживая. Осоловелыми глазами столик пустой в углу углядела и пошла к нему, шатаясь и руки на груди скрестив.

– - Талюшка, что с тобой, тебе плохо?
– - завертелась вокруг Лена.
– - Талюшка, что случилось?

Села Таля спиной ко всему залу и замерла.

– - Ты что сюда?
– - заботливой клушей кудахтала Лена.
– - Ну и правильно, нам и здесь хорошо будет. Мы с тобой девчонки -- вон какие! Нас и не заметить! Твой женишок не проглядит уж, наверно...

Таля как глянет -- Лене ажно не по себе стало. Всё же спокойно спросила:

– - С коньяка, наверно, плохо стало?
– - и сразу вспылила: -- Мешают постоянно всякую гадость!.. Ну, ничё, ничё, посиди, я придумаю что-нибудь...
– - и побежала всяких салатов и коктейлей заказывать и с барменом скандалить.

"Это ведь он...
– - думала Таля.
– - Это же точно он... Он на меня так презрительно смотрел! Как же так?.. Как же так?.."

Тут ещё вот что случилось. В зал Лукерья, Ма-Мар и Мираш вошли... В скудельных телах, конечно. Выбрали они себе столик рядышком с Талей... Ма-Мар и Мираш сели, а Лукерья вдруг руками всплеснула, вскрикнула радостно и к... Лене кинулась. Это, вишь, называется: она подружку случайно повстречала... Лена тоже весело взвизгнула и приняла подругу в объятия. Затрещали они как сороки, всякую подробность друг о дружке вызнавая. Так и остались возле стойки. На табуретки, правда, не сели, а около так-то притулились.

В это время наконец-то в зал и Альберт вошёл, и туловохранитель с ним рядышком. Остановился янька на входе, надменно окинул окружающих взглядом и тут Лукерью увидел... Узнал, конечно, да так и похолодел от страха. Что и говорит, всё-таки на мёртвую её глядел, да к тому же она потом ещё и в пожаре сгорела.

А Луша голову вскинула и резко к нему обернулась. Вскрикнула как ужаленная и бокал из рук сронила. Разлетелся он на мелкие кусочки, а Лукерья, не отрывая глаз и раскинув объятия, словно крылья, кинулась к Альберту, прихватила его цепкими руками, оплела, как травина дерево, и давай клевать страстно в лицо.

– - О небо, это ты!.. Да!.. Да!..
– - заворожено повторяла она, с умилением вглядываясь в испуганное лицо. И глаза её махом наполнились слезами.

Альберт невольно попятился, и Лукерья выпустила его из своих горячих рук. Замерла, глядя на него влюблёнными глазами, и слёзы катились по её щекам.

– - Помнишь меня, свою любимую Лушу? Помнишь?
– - немного обиженно спросила она.

Альберт промычал что-то в ответ, а Лукерья потащила платок к глазам и, вовсе прихлипывая, заголосила: