Чтение онлайн

— Василий, — начал князь Михаил Андреевич, как старший по возрасту, титулу и чину, — мы понимаем, дело молодое... царёва дочь... заманчиво и соблазнительно. Но коли до царя дойдёт, не одному тебе головы не сносить, а всему роду Голицыных.

— О чема это ты, брат? — как будто не понимая, удивился князь Василии.

— Брось, из пустого кувшина вода не льётси. Сплетня просто так с забора не слетает. Хто внемлет, тот поймёт, а ты всё понимаешь. Или ты хочешь, штобы царь весь род Голицыных под корень извёл? За поруху царской чести быть нам воеводами в Енисейске али в Якутске, што вровень ссылке. Коли мнишь, што через царевну Софью сам царём станешь, то кинь ту мысль. Царь жив, и трое его сыновей тоже. Большой крови и смуты то царствие стоит, коли и получишь, то в той смуте и владеть не пожелаешь.

Под напором старшего брата князь Василий сдался.

— Да не было у мене тех помыслов, — начал оправдываться он. — Ну согрешил несколько раз с царевной, бес попутал. Бог даст, тихо всё и замнётси.

Разговор длился с завтрака до обеда. После чего трое князей оставили терем брата.

Теперь у Андрея было два дома. Один — где постоянно осуждающе, с ухмылкой смотрел старший брат Семён и чего-то требовала жена Оксинья и другой — где по вечерам его ждала Алёна. Именно она сдерживала и успокаивала его, что позволило вновь наладить торговлю в лавках, правда перед этим избив одного из приказчиков, и внести большой вклад в Андронников монастырь.

В Москве жизнь текла прежним порядком. Торговали и перепродавали, обмеривая и обвешивая; пьянствовали по кабакам, грабили и убивали прямо на улицах, как свидетельствовали о том современники, и Разбойный приказ работал вовсю.

Второго августа царица разродилась дочерью, которую назвали в честь её Наташей. Матвеев, дворецкий, глава Посольского, Малороссийского и Стрелецкого приказов, вместе с отцом «восприял» и уложил в колыбельку новую царевну. Он дневал и ночевал вместе с царской четой и формально встал над всеми приказами. Его влиянию на царя более никто не противостоял и не оспаривал.

Царство святой и Белой Руси погрузилось в дрёму, и жара лишь способствовала этому.

В такие дни Андрей Алмазов оправдывал в своих мыслях сына боярина Ордын-Нащокина, сбежавшего за границу, захотелось самому куда-нибудь убежать из сонного царства. Наврав и жене и Алёне, что отъезжает по царёву делу, Андрей направился за Великий Устюг, к младшему брату своей матери. Конечно, хорошо было бы взять Алёну с собой, но ей, как царёвой швее, никто не позволил надолго покинуть Москву.

Хорошо зная дороги и пользуясь лошадьми Тайного приказа, он на третий день прибыл в Великий Устюг. А оттуда на коче, идущем к Белому морю, стал подниматься по течению Северной Двины. Ему надо было добраться до Верхней Тоймы, где его дядя Василий, стараниями Артамона Матвеева, был волостным [129] , контролируя лесной край чуть ли не до Архангельска.

Языки тумана лениво лизали влажную траву в ложбинках небольшого перелеска, подбираясь со всех сторон к поверхности обмелевшего пруда и сбиваясь в густые клубы в чаще его берегов. Выгнувшийся дугой мостик парил над протокой. А в противоположной стороне к бледно-голубому утреннему небу тянулись мощные столбы столетних сосен.

Коч, высадивший его на берег, сразу отчалил. И Андрей медленно поплёлся к острожку. Дядю Василия он видел в своей жизни дважды, да и то в детстве, и не знал, будет ли он рад ему. Ворота были открыты настежь и, вероятно, никогда не закрывались. Андрей вошёл вовнутрь, обитатели острожка ещё спали, лишь кобель, сидящий на цепи, пару раз гавкнул и умолк. Андрей направился к ближайшей избе и постучал в дверь.

— Хто тама? — послышался звонкий девичий голос из-за двери.

— Волостного Василия какой двор?

— Этот, толькова отца нету дома.

— А где он?

— А вам пошто?

— Я его племянник.

Дверь открылась, на пороге стояла девчина лет пятнадцати в ярком голубом сарафане.

— А тятя с мужиками на охоту ушёл. — Она с любопытством рассматривала гостя. — А ты хто, Семён али Андрей?

— Андрей. А тебе как звати?

— Ларина.

— Это чё ж за имя такое?

— В честь деда Лариона тятя назвал.

— В избу-то войти можно?

— Ой, а у мене там не прибрано. — Девушка рванулась в дом, Андрей вошёл следом.

Ларина, быстро прибрав в доме, с улыбкой посмотрела на брата.

— Ой, а ведь тебе, наверно, накормить надоть, — всплеснула она руками совсем как взрослая.

Андрей заулыбался:

— Да не откажусь.

Голубой сарафан замелькал в сени и обратно, внося холодные закуски, а затем Ларина поспешила на задний двор за дровами.

— А где ж мать твоя? — спросил Андрей.

— Ея трясина поглотила, кода я ещё совсема маленькая была, я ея не помню, отец говорил, красивая очень была.

— А пошто мы того не ведали, што у дядьки Василия семья ести?

— А моя матушка из простых, из местных. Аки дядька Ерофей в дворяне степенные вышел, отец жутко его зауважал и стеснятси стал, што сам ничего добитиси не смог. Аки двадцать лет назад его здеся над всеми волостным поставили, так волостным и осталси.

Андрей хотел что-то сказать, но не успел, на дворе послышался шум, гомон людей, свист, лай собак. Девушка со словами: «Отец с охоты возвращаетси» ,— рванулась к двери. Андрей последовал за ней. В ворота входили мужики в длинных одинаковых коричневых рубахах, несколько стрельцов в старых потёртых кафтанах с пищалями времён Бориса Годунова, поп в рясе и с топором за поясом, под уздцы ведший пару коней, запряжённых в телегу, на которой уже лежал разделанный лось, замыкал шествие подросток, еле сдерживающий свору собак, огромный, заросший как медведь волостной, отличимый от остальных лишь ростом и окладистой бородой, и костлявый, высокий церковный пономарь в драной коричневой рясе. Волосатый Василий бросился обнимать племянника:

— Андрюшенька, племяш, какими судьбами, такая радость!

Всё его лицо светилось неподдельной радостью.

— Да вота решил наведатьси в гости, — ответил Андрей, все его душевные муки последнего времени как водой смыло.

— Правильно удумал. — Он ещё раз обнял племянника. Затем повернулся к телеге: — А мы вона какого красавца завалили.

Мужики уже стаскивали охотничью добычу с телеги, а из осадных дворов выходили жёны стрельцов. Вскорости подоспели и бабы из деревни. Ноги лося тут же взяли для переготовки жареного, часть лосиной туши решено было коптить для запасов на зиму, а ноги затарить, но поскольку на всю деревню и острожек их не хватило бы, забили нескольких коз. На небольшой площади между церковью и осадными дворами развели костёр. Запах жареного мяса вскоре заполнил весь острожек, и Андрей, так и не покормленный двоюродной сестрой, почувствовал голод.

Когда столы накрыли, Андрей уже порядочно изголодался.

Он расположился рядом с дядей. Тот восседал среди этих людей как удельный князь и, подняв чарку, начал застолье. Остальные пили из берестяных туесков. Окавита здесь настаивалась на диком мёде, можжевельнике и чесноке одновременно, так что с непривычки после первого глотка у Андрея перехватило дыхание. Он минуты две пытался схватить воздух ртом, уставившись на дядю выпученными глазами, чем вызвал смех у того. Отсмеявшись, он похлопал Андрея по плечу:

— Што, хороша северодвинская настоичка?

— Да, аж в глазах потемнело.

— Ну, а теперича, когда отлегло, поведай, зачема в нашу глушь пожаловал?

— Да штой-то на душе было так муторно, вот решил навестить.

— Ладно тебе, говори по чести, ты у мене на коленях прудонил, а сейчас сидишь ломаешьси.

Ларина, сидевшая невдалеке, навострила уши, вся порозовев.

— Да усё не так, и в семье и в остальном, — зло махнул рукой Андрей.

— А что в семье?