Чтение онлайн

Фёдор с ужасом смотрел на полудикое существо, сидящее перед ним и шьющее сапоги. Тяжело было представить, что в нём текла кровь Всеволода Большое Гнездо и Александра Невского, Даниила Московского и Ивана Калиты. Он помахал рукой перед глазами, как будто желая избавиться от видения, но видение не исчезло. Фёдор, развернувшись, поспешил на улицу. Царь последовал за сыном. При выходе царевич злобно бросил стражам:

— Сведите его в баню. — Затем опять повернулся к отцу: — Неужели нельзя сделати его участь лучше?

— Вот станешь царём и облегчишь его существование. — Алексей Михайлович заглянул в глаза сыну: — А сейчас побудь здеся, мене надо заглянуть ещё к одному, колоднику.

— Ты хочешь, штобы я после тебе стал государем, а сам живёшь среди тайн.

Тишайший внимательно посмотрел на сына:

— Што ж, идёма.

Эта изба была намного хуже, почти врыта в землю, обитателя этой избы держали в темноте, как дикого зверя. Однако когда Фёдор увидел глаза, полные ума и гордости, то сразу признал боярыню Федосью Морозову. Как ни старались, но сделать из неё зверя не получилось. Взгляд лучился рассудком и твёрдостью духа. Когда государь вошёл к ней в яму, женщина молилась, стоя на коленях, и пока не закончила молитву, к вошедшим не повернулась.

— Здравствуй, Федосья Прокофьевна.

— И ты будь здрав, государь-батюшка всея Великой, Белой и Малой Руси.

— Не отказаласи ли ты от своего помутнения в разуме?

— Впервой слышу, што вера в Господа нашего Исуса Христа ести помутнение в разуме.

Царь зло передёрнул губами.

— Я о другом. О каменных теремах, кои лепоту несут, што ты называешь блажью и гордыней, о садах с цветами невиданными, што каждому государю иметь положено для ублажения духа. О патриарших одеяниях, што выделять его должны среди остального священного клира.

— Только тот, хто не верит, што обретёт царство небесное; пытаетси создать его себе на земле. Зачем человеку сад, коли он не может вкушати плодов с древ его? Зачем тот терем, который может обогреть сотни людей, а обогревает горстку? Патриарх — первейший среди слуг Божьих на земле и должен выделяться благими делами и помыслами, а не роскошными облачениями.

Молча царь оставил яму староверки и так же молча вместе с сыном поспешил к карете, отъехав в Обнинск, где было приготовлено жильё для ночёвки. Всю дорогу отец и сын молчали, как будто боясь чего-то или кого-то спугнуть. Доехали быстро и, как было в детстве Фёдора, остановились в одних покоях: царь, царевич и князь Воротынский. Ужин по повелению царя царские холопы подали прямо в опочивальню. Стол и плетёные кресла поставили возле открытого окна. Сквозь пурпурную пелену лёгких занавесей, немного заглушавших белизну храмов, Фёдор с грустью взирал в окно. Алексей Михайлович пил молодое зелёное вино. Последнее время он любил хмель лёгкий, воздушный. Князь Воротынский, двоюродный брат царя, ел телятину и был рад, что его любимый Фёдор помирился с отцом. Наконец, как бы очнувшись, Алексей Михайлович обратился к сыну:

— Ну, ты решился? Я провозглашаю тебе наследником.

Фёдор молча кивнул головой.

Первого сентября 1674 года Москва кипела, справляя начало 7183 года от сотворения мира. Толкучка на Красной площади была жуткой. Все ждали царских даров и милостыней. Царский выход начался с появления виднейших бояр во праздных лёгких шубах. Рынды и стольники, окружая их, шли, разбрасывая в толпу мелкую монету. Царёвы холопы разносили ковриги и медовые пряники. Народ ломился, давя друг друга.

Наконец из Кремля в венце и бармах и золотопарчовой мантии с дедовым крестом вместе с сыном Фёдором вышел царь Алексей Михайлович Тишайший. Тысячи глаз устремилось на них. Бояре князь Никита Одоевский и князь Иван Воротынский в расшитых золотыми нитями кафтанах следовали рядом. Царь поднялся на помост, выстроенный в честь такого случая и покрытый красным бархатом. Главный глашатый Иван Максимович Языков поднялся на Лобное место, и зычный голос понёсся над площадью:

— По велению великого государя, царя и великого князя всея Великая и Малая и Белая Руси объявляется, што единым законным наследником всей полноты автокефальной [140] власти российских царей, в случае кончины благоверного государя нашего, должна полностью перейти к сыну его царевичу Фёдору Алексеевичу, со всей полнотой над всеми животами в ней сущими.

Голос ещё нёсся, но народ уже не слушал. Толпа ревела, приветствуя наследника престола. Деньги гуще посыпались в толпу. А Языков всё продолжал читать указ. В храмах и церквах начали праздничную службу, и царь проследовал в Чудов монастырь. После службы царь дал пир, который продолжался до поздней ночи.

Царевич Фёдор впервые испробовал хмельное. Царевич Фёдор проснулся ближе к полудню. Странно, но никаких бурных и новых чувств от сознания, что он наследник престола, Фёдор не ощущал и не мог справиться с непонятной тоской.

Государь со всем семейством вернулся в Кремль. Народ Первопрестольной ликовал. Этому были рады почти все, сёстры и дочери государя выказали почтение и уважение и государю, и его молодой супруге. Однако на этот раз Наталья не поверила ни льстивым улыбкам, ни лживым заверениям в любви. Царица была готова к войне. К середине сентября жизнь царевен стала аскетичнее, напоминая собой монашество. Чем строже становилась жизнь царевен, тем больше веселья было в царском тереме. Лицедеев забрали из Преображенского. Спектакли ставились уже в Кремле. Попытавшегося заступиться за царевен боярина князя Ивана Михайловича Милославского с почестями спровадили на воеводство. Москва готовилась к зиме.

В самом конце сентября дождливое утро неожиданно обернулось солнечным днём. Андрей Алмазов, одетый простолюдином, выбрался из дома погреться на последнем осеннем теплом солнышке.

Он шлялся весь день среди торговых рядов, среди зевак и приезжих, и лишь когда стемнело, направился к дому. Войдя во двор, Андрей услышал какой-то шорох в дальнем углу, возле новых клетей, и вспомнил, что собаки не спущены. Крадучись добравшись до клети, Андрей выглянул из-за угла: кто-то смотрел на него из-за другого угла. Понятно, что вор и тать, а взгляд какой-то просящий.

— Што, братко, — неожиданно спросил вор тихо, — и ты, никак, на промысел вышел?

— Неужто, земляк, не видешь, — машинально ответил Андрей.

— Так пойдём вместя: и добыча, и грех, и горе — всё пополам.

— Ладно, пойдёма, да куды же?

— Да не ведаю, братко, я-то небывалый, признатси, во первый раз вышел, и страшненько, да нечего делати, да вай вот ломати клети, хозяин богатый, што-нибудь да сыщитси.

«Ты впервой, — подумал про себя Андрей, — так погоди ж, я тебе отважу, в другой раз неповадно будеть». А вслух сказал:

— Пожалуй, давай, да чема ломать-то будем, есть у тебе што?

— Нетути, братко, ничего, разве поискать тут плахи какой да высадить дверь.

— Погоди-ка, — сказал Андрей, — я, видно, запасливее тебе.

Он достал из пояса ключ и отомкнул клети. Вошли.

— Вот, — говорит Андрей, — сундук стоит, ломай.

А сам пошёл в сторону, чтобы поискать топор либо кол какой-нибудь, чтоб окрестить им татя.

— Бог с ним, с сундуком. Мене бы хлебушка найтити, а тут-таки пахнет. — И пошёл вперёд, потягивая носом.

— Постой, — остановил его озадаченный Андрей, — вот я нашёл, — и подал ему с полки хлеб.

Вор кинулся на хлеб, ухватил его обеими руками и давай уплетать, а Андрей уже держал топор в руках.

Поев немного, он перекрестился, забрал с полки целый хлеб да ещё тот, что начал, и собрался уходить.

— Што ж ты, — спросил озабоченный Андрей, — забери ещё чаво, тут добра много.

— Бог с ним и с тобою, — печально сказал вор, — и сам не хочу, и сыну закажу: слава Богу, что я до хлеба добралси, на недельку будет с мене и сыну хватит, а более ничего не надоть.