Чтение онлайн

– Сначала ты, – улыбнулся Карл. – Как поживает наш Город?

– Лиза, из дома напротив, приручила весенний дождь, теперь он не переставая льет над ее домом, а ей того и надо, уж очень она любит свой сиреневый зонтик. За кондитерской через две улицы появился новый дом. Жить в нем невозможно – по нему то и дело глупо озираясь бродят сновидцы. На улицу выходить бояться, все-таки чужой мир, зато из окон глазеть горазды. А Томас и Анна решили отметить в нем годовщину свадьбы и пропали. Впрочем, потом на крыльце дома Густав, их сын, нашел письмо с просьбой не волноваться, у них мол все хорошо, к следующему рождеству вернуться. А может не вернуться, таких приключений, мол, еще поискать. А еще, в прошлом году, перед самым праздником Всех Цветов, над Смеющимся мостом появилось еще одно солнце. Маленькое, цвета спелой земляники. Никто так и не решился его снять, так там и светит и днем и ночью.

– Еще одно солнце – это хорошо, – мечтательно протянул Карл. Хитро улыбнулся, сунул руку за пазуху и достал оттуда блюдо с дымящимся клубничным пирогом. Грета смотрела во все глаза, думала во все мысли, но так и не придумала и не углядела, откуда такое чудо.

– А что случилось с Фонтаном семи ветров, который появился благодаря твоей привычке запасаться фруктовыми сквозняками впрок, а?

Грета рассмеялась. Да уж… Фонтан, где вместо воды разноцветные благоухающие яблоками, грушами и арбузами с мандаринами, воздушные струи, скачущие посреди площади по лишь им понятной траектории – это действительно нечто. Сама от себя не ожидала.

– Ничего, в смысле он никуда не делся. Только ветров там теперь одиннадцать. Еще четыре прилетели полюбопытствовать, начали танцевать и так и остались.

– Одиннадцать – лучше, чем семь, согласен, – усмехнулся Карл. – Ну ладно, ладно, будет тебе история, не смотри на меня, как цветок на пустую лейку. Только сначала – пирог, пока он не остыл.

Грете только и оставалось, что молча жевать предвкушая.

– Вот ты живешь в этом зачарованном городе, – начал Карл, – где все происходит… нет, не так, как хочешь именно ты, но не без твоего участия, и не знаешь, как живут обыкновенные люди. Ты нынче сомневалась, что можешь летать… – На этом месте Грета покраснела и опустила глаза.

И откуда он все знает, этот Карл, – подумала она почти сердито.

– Так вот… а теперь представь место, где люди не то, что летать – ни одной своей задумки овеществить не способны. Какие там фонтаны семи…то есть прости, одиннадцати ветров… В общем, фантазировать у них худо-бедно получается, а воплотить свои фантазии в жизнь – лишь изредка и почему-то почти всегда самые скучные: в основном о новых болезнях и способах их лечения и что б такого сделать, чтобы все было и чтобы все вокруг любили. Ну хоть кто-то, ну хоть немного…

Есть исключения, конечно, но редкие.

– Разве такое бывает? – ужаснулась Грета.

– Все бывает, – кивнул Карл. – Не со всеми, это да. Ну так вот. Я в этом месте родился и был таким же.

Грета посмотрела на Карла с почти суеверным ужасом, но промолчала. История будет продолжаться, чего зря слова по воздуху рассыпать, не соберешь ведь потом.

– Я там родился, – подтвердил Карл, качая головой в такт своим мыслям. – И история будет на этот раз обо мне, а не о каких-то чужих людях.

О себе – это серьезно, – подумала Грета, – О себе – это значит о самом важном.

– Ну да, – рассмеялся Карл в тон ее мыслям, – нельзя доверять такое важное дело как рассказывание историй о себе чужим людям, так что я уж как-нибудь сам.

Потом Историк вдруг стал сокрушительно серьезным и продолжил:

– Вся беда моих соотечественников в том, что они забыли самое главное. А я вспомнил. Но я буду рассказывать по порядку, так что для того, чтобы узнать «ТО САМОЕ ГЛАВНОЕ», тебе придется держать носик по ветру и не пропускать ни одного моего слова.

Грета серьезно кивнула, уткнувшись взглядом в подошвы своих туфелек, а потом развернулась к Карлу и рассмеялась – он так хитро улыбался. Ей сразу стало ясно: он не то, чтобы шутит, но и всерьез полагать, что она это САМОЕ ГЛАВНОЕ тоже забыла, не стал.

– Я был простым столичным студентом. В меру голодным, в меру ленивым, в меру образованным (образование – это не то, что можно получить в Университете, вот сколиоз – пожалуйста). Пылился в библиотеках, болтался по улицам, воровал круассаны у мечтательного сына булочника недалеко от съемной квартиры и не верил, что будет когда-нибудь окончание всему этому. Что придется применять полученные знания на практике и все такое. Время было тяжелое. Впрочем, легкого времени не бывает вообще, случается только что человек, паря на новоприобретенных крыльях не замечает того, с какой силой каждый прожитый час тянет его назад, к земле. В землю. Так я раньше думал и до сих пор, в глубине меня живет этот милый меланхоличный студент, который думает так же. К счастью, он – это уже не я.

Но история не об этом. Истории о времени коварны, лучше их рассказывать, когда времени либо вечность, либо его нет вообще, а так – беду накликать можно. Не будем.

Случилось так, что я влюбился. Да так «удачно», что всем вокруг, не исключая меня, сразу стало ясно: чувства мои, во-первых – безответны и, во-вторых – невозможны в силу социального статуса, финансового положения и всего того, из-за чего не возможны могут быть чувства между двумя людьми в том месте, где я родился.

Ты, Грета, не удивляйся, окружающий мир всегда похож на людей, которые в нем живут. В том мире люди полны противоречий, страхов и пребывают в полной уверенности, что скоро умрут и все закончиться, а значит сейчас, с одной стороны, можно все, иначе больше все равно нигде и никогда, а с другой стороны – все суета сует и все бесполезно. На фоне этого почему-то главное и второстепенное перевернуты с ног на голову, а значение имеет то, что вообще не должно бы значения иметь.

Я все понимал. Все-таки был не дурак. Поэтому даже не попытался спасти положение и попросить руки своей возлюбленной у ее высокопоставленного батюшки. Даже ей о своих чувствах не соизволил сообщить. Вот какой умный был. А уж смелый…

Карл смеется. Но Грете почему-то не до смеха – это ж что ж за место-то такое, люди добрые?..

Мучился-мучился… месяца три… и пошел топиться с тоски. Да-да, не смотри на меня так, милая, в моем мире это привычный способ излечения от любовной хвори.

Но летя с двадцатиметровой высоты, отделяющей перила моста и тонкую корочку декабрьского льда, разукрасившую реку причудливыми узорами, я понял, что вот здесь и сейчас умирать не хочу. И не просто «не хочу», а «НЕХОЧУНЕБУДУ!». То есть я не испугался, не сошел скоропостижно с ума за считанные доли секунды полета, а с чувством глубоко ослиного упрямства принял решение не умирать. И одновременно поверил, что раз не хочу, значит, и не буду. Такая ясность мышления, не поверишь, случилась со мной за две секунды до смерти…до сих пор удивляюсь…

И я не умер; вместо этого погрузился в ледяную воду, беззвучно взвыв от ее прикосновения к коже. Ее морозный поток беспощадно хлынул в легкие. Наверное, у меня должно было остановиться сердце в этот момент, но оно выдержало. Секунда обжигающего холода сменилась секундой невероятного жара, следующей стадией должны были стать судороги и смерть. Я потерял сознание и последней моей мыслью была: «Господи, сделай так, чтобы в Раю было теплее!».

Очнулся я жара. Сухость во рту, знойная пелена на глазах, горячий воздух, пробивающий себе путь к легким, медленно иссушая внутренности. Мне было больно дышать; еще не открыв глаз, я понял, что, кажется, избежал незавидной участи утонуть в ледяной воде. Идею, что я попал в Рай, о котором так просил перед тем, как потерять сознание, я откинул в зародыше.

В моем мире люди не верят в чудеса; хотя то, что я остался жив, противоречило этому неверию. С идеями всегда так – не успеют родиться, как уже чему-то противоречат. Скажу тебе по секрету, Грета, нужно выбирать то противоречие, которое тебе здесь и сейчас удобно считать истиной, иные – принимать как противовес, что еще с ними делать.

Полушубок, в котором я собирался тонуть и сапог, один из двух все еще были на мне. Сухие как трава в степи. То есть я успел высохнуть, и мне было что снять с себя ввиду перемены климата, что не могло меня как «новорожденного» не радовать. Вот что меня действительно огорчало – я не мог со стопроцентной уверенностью утверждать умер я или живой. Ощущения вопили о втором, а логика и здравый смысл – о первом. И я решил доверять телу. В конце концов, разум подводит нас всю жизнь время от времени и его можно лишиться, а тела лишиться проблематично и подводит оно нас по большому счету раз в жизни.