Чтение онлайн

— На какой у нас остались вертолетка? — деловито обратился ко мне Папа.

— На девяносто шестой кажется, а на девяносто седьмой мы бытовку списанную оставили — я поднялась, швырнула зажигалку в форточку, и подошла к столу, на котором была расстелена карта.

— Но там везде были дороги, — наконец-то обрел дар речи старший маркшейдер.

— Были да сплыли. От дождей сплыли. Кроме того, мы по этим дорогам технику перевозили. УАЗик там теперь не пройдет, другой свободной машины у меня для вас нет. Сами видите, мы в состоянии переезда.

— Но мы совсем не готовились к такому походу. Мы думали, что будем передвигаться по дорогам и на ночь возвращаться сюда, — господин Сайбель явно не был романтиком.

— Куда — сюда? — деланно удивился Папа, — на днях мы начинаем демонтаж вышки, вывозим трубы, дизель, к концу недели балки и вагончики повезем. И потом, вы километраж считали? Где я вам столько бензина найду?

Вновь настала, я бы сказала, душераздирающая пауза.

— Спальники и сменное белье есть? — спросил Папа.

— Есть, — хором ответили маркшейдеры.

— Остальное дадим. Евгения — под твою ответственность.

А я тихо, не подавая вида и сохраняя угрюмость в лице, уже радовалась заданию. Пошляться без дела по тундре… Бегать с нивелирной рейкой, в конце концов, я не собиралась… Можно конечно рвануть на новое место и развить там бурную деятельность, но я так устала от работы, мне так хотелось отдохнуть. Не совсем конечно отдых — за рулем, но… Все разнообразие… Пока эти чудаки будут уточнять то, что они же, ну не они, так их собратья по разуму, наснимали в начале этого года, у меня намечалась масса свободного времени, которое я могла провести в тишине и одиночестве, уставившись в собственный пупок… Я поймала взгляд шефа и поняла, что он видит меня насквозь и глубже. В конце концов, он вполне мог выбрать для этого задания любого бурильщика. Но он знал, он слишком хорошо знал меня, так же, как я знала его…

Само собой подразумевалось, что Людмила Львовна устроится пока у меня, Сайбеля увели в балок к ребятам из второй бригады. Заславская зашла ко мне первая, я задержалась на улице с геофизиком Ренатом Юсуповым, обсуждая результаты корреляционного анализа скважины. Нефтью здесь, конечно, и не пахло. Когда я вошла к себе, Заславская стояла посередине кабинета и с любопытством оглядывалась. Стол, диван, вешалка, кресло, печка, стул, рукомойник. Что здесь можно так долго рассматривать? Фанерная перегородка делила вагончик в пропорции один к трем. Две трети занимал так называемый кабинет, одну треть спальня. Дверь в одну треть была открыта и там виднелась так и неприбранная сегодня кровать. Я привалилась к косяку и в свою очередь рассматривала гостью. Уже внешне она задерживала на себе внимание. Не высокая, красивая сероглазая шатенка, правильные черты лица, высокий лоб, короткая стильная стрижка, холодный, внимательный взгляд. Судя по красивому, шоколадному загару, недавно из отпуска. Очень женственная. Это было заметно даже в том камуфляже что, был на ней сейчас одет, но я помнила ее и в другом виде. Всегда в костюме, всегда прическа, умелый, без деревенской вульгарности макияж, маникюр. Возле нее я чувствовала себя со своими ста семидесяти пятью роста, с обветренным лицом, пропахшая репелентом и табаком, мягко говоря, мастодонтом. С этими поездками в Контору был, вообще, сплошной напряг. Выбираясь из тундры в цивилизацию я, конечно, старалась привести себя в порядок, например, надевала свитер без следов починки, джинсы без следов мазута, меняла свои любимые финские болотники, легкие, мягкие, зелененькие на кроссовки (это если дело было летом — зимой я маршировала напролом в унтах) и, венец всего, тщательно расчесывала волосы, скрепляя их новой резинкой. Конторские матроны, не зависимо от сезона, благоухали дорогими духами, пестрели шелковыми блузками, сверкали разрезами, цокали каблуками изящных туфелек. Хотя, на мой взгляд, смешно изображать в здании, что по сути своей барак, благоустроенный двухэтажный, но все равно барак с перекошенными косяками, протекающим потолком и просевшим полом, — западный офис. Пусть даже на каждом столе красовался компьютер, и воду грели не кипятильником из двух лезвий в пол-литровой банке, а в кофемэйкере. Заславская, кстати говоря, выделялась на этом фоне, строгостью стиля и вкусом в одежде, что довольно сложно выдерживать в нашей глухомани, где вкусом правит базар с его китайско-турецким барахлом.

— Ребята уже натопили баню, так что вы можете идти постирать свою одежду и попариться, если хотите, — я нарушила эту музейную тишину.

Заславская повернулась ко мне:

— Откуда у вас эти старинные карты?

А-а-а, так вот что привлекло ее внимание. Я старила искусственно листы ватмана, и с помощью пера и рейсфедера тушью и акварелью, из различных книг срисовывала старинные карты, планы городов. Я имитировала потертость на сгибах, затертые углы, подпаленные края. У ребят эти подделки, впрочем, почему подделки, скажем так — поделки, шли “на ура”. Меня просили сделать кому-нибудь в подарок, иногда заказывали город или местность, откуда одариваемый или дарящий были родом. В рамке под стеклом смотрелось довольно оригинально. Больше всего, помню, было возни с Кокандским ханством. Пришлось украшать карту традиционным орнаментом, и арабской вязью, рисунками минаретов и дворцов. Но чего не сделаешь ради повара, с рук которого кормишься.

— Это мои самоделки. Кто-то вяжет, кто-то лобзиком выпиливает, я рисую. Вам нравится?

— Да! Особенно вот это. Что это за город?

Она ткнула пальцем в средневековый город, которого никогда не было. Я его выдумала. Выдумала город, местность, где он стоял, населила его людьми. Сама вела завоевательные походы, сама выдерживала осады соседей. Рыцари там дрались на турнирах, дамы вышивали гобелены, философы вели бесконечные споры о неведомом, ремесленники творили прекрасное, художники рисовали невидимое, садовники выдумывали небывалое, архитекторы спорили с законами всемирного тяготения. Это был мой мир, который я выдумала долгими зимними вечерами и развлекалась им от скуки, оформив все это в несколько стилизованных средневековых карт и планов.

— Людмила Львовна, баня остынет, я бы посоветовала вам поторопиться.

— Евгения Николаевна, может быть перейдем на “ты”? Мне кажется, мы одного возраста — Заславская улыбнулась на мою попытку сменить тему. У нее была красивая улыбка сильной, уверенной в своей красоте женщины.

— А сколько тебе лет, Людмила Львовна?

— Тридцать один.

— А мне двадцать семь. Ну что, Люда, где у нас баня знаешь? — я с интересом ожидала реакцию на этот наглеж. Не дождалась…

Первые два дня мне показались сказкой. Я исполняла обязанности извозчика, азартно гоняя по дорогам на нашем УАЗике. Со своими пассажирами я почти не разговаривала. Так, по ходу движения, давала короткие комментарии — где едем, куда движемся, название того, мимо чего проезжаем. Задача была несложная — привезти маркшейдеров к реперу — специально установленный геодезический знак, координаты которого точно известны, из этих реперов состоит опорная маркшейдерская сеть. Реперы стояли возле каждой скважины, которую мы бурили. Маркшейдеры привязывались к этому знаку и проводили съемку местности, бегая вдоль дороги или напрямую по тундре с теодолитами, дальномерами и пресловутой нивелирной рейкой. Я брала спиннинг и уходила в противоположном от маркшейдеров направлении. Карабин, положенный при полевых работах по технике безопасности, я оставляла им. Сайбель специально заострил внимание на этом вопросе — вдруг медведь нападет — и я особо не возражала. Хочется мужику таскать лишние килограммы — на здоровье. Рыбалка была выдающаяся. У щуки шел осенний жор. В любой протоке, после второго заброса начиналась битва за блесну. Мужики тихо взвыли от зависти, когда, вернувшись из первой поездки, я остановилась возле столовой и повара выволокли из машины полмешка рыбы. Местность нашу можно назвать тундрой условно. Это скорее лесотундра. Болотистая равнина до горизонта. Островами в океане смотрелись на ней гривы — небольшие достаточно крутые холмы, густо заросшие кедрами, рябинами, березами. Осень в тундре это особая пора — нет оводов, мошки, все еще зеленеет и цветет, но в воздухе уже чувствуется морозное дыхание севера. По утрам на траве изморозь, потемневшие воды бесчисленных ручьев, проток, речушек текут все медленнее, словно застывая на ходу. Темнеет хвоя кедров, березы на гривах желтеют, как люди от внезапного горя — прядями. Вся крона зеленая и вдруг отдельные ветви совершенно желтые. Начинает наливаться рубиновым цветом брусника, пламенеет алыми каплями клюква на мшистых кочках. Утки, гуси, кулики мелкими стаями поднимаются на крыло. Это так называемые слетки, когда молодняк приучают к полету в стае. Но совершенно удивительное зрелище, когда взрослые семейные пары лебедей поднимаются в холодную, ультрамариновую высь и кружат над озером, словно танцуют в воздухе, издавая печальные, навзрыд, крики. Гортанные клики лебедей рождали в душе тревогу, и светлую печаль. Тревогу от предчувствия полета, от неодолимого стремления на юг, печаль от неотвратимо надвигающейся с севера зимы. Чувствовалось, что весь птичий мир готовился к великому кочевью, и даже я, бескрылая, вдруг принимались хлопать рудиментарными отростками в душе, в тщетной попытке то ли взлететь, то ли заплакать в тоске. Пока люди вкалывали, я часами валялась в полнейшем безмыслии и смотрела на облака, которые величаво плыли в голубом просторе, постепенно меняя очертания. Два дня покоя тишины и одиночества делали свое дело. Мир вновь превращался из черно-белого в цветное широкоформатное кино, вновь приобретал цвет, запах и звук. Хотя вокруг стояла такая тишина, что собственное дыхание казалось оглушительным шумом. Возвращались мы поздно, уже в сумерках, мылись в бане, ужинали, потом валились спать. Заславская спала на диване, он как раз подходил ей по росту. Для меня было не очень приятным сюрпризом, что Людмила беспокойно спит. У меня чуткий сон и я несколько раз просыпалась по ночам от того, что она не то плакала, не то кричала во сне и я видела, когда поднималась проверить в чем дело, застывшую маску мучения на ее лице. Экспериментальным путем я установила, что достаточно было погладить ее по голове, как она затихала, лицо постепенно расправлялось и сон становился спокойным. У нее были мягкие, как пух волосы…

Тихая беззаботная жизнь кончилась внезапно. Это был третий день наших поездок. Я почти довезла своих пассажиров до очередной скважины, но дорогу нам преградила глубокая промоина, из которой торчали вздыбившиеся бревна лежневки. Для не приобщенных к романтике бездорожья именуемого лежневкой, поясняю — это дорога, в которой на подушку из песка или щебенки, настилают бревна и сверху все это покрывают еще одним слоем песка. Дороги, по которым мы передвигались до сих пор, отличались от лежневки тем, что на подушку из грунта сверху клали не бревна, а бетонные плиты. Но времянка она и есть времянка — дожди, морозы, движение грунтовых вод, тяжелая техника, типа трактора или тягача, делают свое черное дело и с бетонным покрытием, а уж с бревенчатым и подавно. Маркшейдеры взвалили на себя аппаратуру, и пошли дальше пешком, я взяла удочки, спиннинг и пошла вдоль очередной протоки. В это раз мне нужен был язь или окунь — от народа поступил социальный заказ. В условленный час я вернулась с уловом к машине и стала ждать возвращения своих пассажиров. К вечеру похолодало, изо рта валил пар, и я жалела, что поленилась бросить в салон теплую куртку. Время шло, я стала нервничать, мне уже было трудно усидеть на одном месте. Сначала я зажгла фары, потом выключила их, опасаясь посадить аккумуляторы, пошла к ближайшей гриве, нарубила сухих сучьев, плеснула бензином и зажгла костер, посигналила, опять сходила на гриву за сучьями… Они появились возле костра неожиданно, словно материализовались из темноты. Сайбель висел на Заславской как кукла. Она стояла, согнувшись под этой безвольно обвисшей тушей, опираясь на карабин, как на палку. Я молча кинулась помогать. Подхватила Олега и положила на сухое место возле костра. Он был без сознания, совершенно белое лицо и прокушенная губа. На Людмилу тоже было страшно смотреть — ввалившиеся глаза, слипшиеся от пота волосы, пятна грязи на лице. Тяжело переставляя, ноги она подошла к костру и свалилась на колени, словно загипнотизированная глядя в огонь. Все было видно и без микроскопа — левая нога парня чудовищно распухла, и выпирала из голенища сапога, штанина промокла от крови. Колено было обмотано подобием повязки из рукавов энцефалитки Заславской.

— Как это он умудрился? Откуда слетел?

— Ниоткуда… — Людмила повернула голову ко мне, но взгляд от огня все никак не могла оторвать, — прыгал по кочкам, попал ногой в яму… За спиной теодолит и тренога, на шее ружье… Сила инерции большая… Такой отвратительный хруст… Я слышала… Колено… — она, наконец, перевела полный бесконечной усталости взгляд на меня.

Я осторожно, кончиком ножа разрезала голенище на отекшей ноге. Людмила на коленях подползла и помогла снять раскромсанный сапог. Я метнулась в машину за аптечкой. Сняла повязку из рукавов, распорола штанину. Безобразная рваная рана уже не кровоточила, кусок ткани успел прилипнуть к ней. Стиснув зубы, рванула ткань, обработала края раны йодом и наложила стерильную повязку. С помощью топора соорудила подобие шины из двух более-менее прямых сучьев и стянула все это ремнями, которые сняла с себя и с карабина. Потом я нарубила у дороги стланик и завалила им пол возле заднего сиденья, стащила с кресел чехлы, постелила сверху. На это ложе мы затащили безвольное тело Олега. Я устроила его так, что он сидел, провалившись спиной к правой задней дверце. Заславская вернулась к костру, пока я подбирала брошенные вещи и разворачивала машину. Я подошла к ней, тронула за плечо:

— Люда, пошли, пора ехать…

— А костер?

— Оставим, вода кругом…

Она медленно с усилием повернулась, встала на четвереньки, разогнулась и, глядя на меня снизу вверх, с колен, как-то жалобно улыбнулась:

— Я не могу встать.

Я подхватила ее под мышки, поставила на ноги. И вдруг почувствовала мучительно — сладкую, тянущую боль, она шла вязким потоком от низа живота, растеклась теплом под сердцем. Ощущение гибкого женского тела в руках. Это как держать в руках маленькую птичку и ощущать ее маленькое тельце, трепетанье крылышек, стук испуганного сердца в ладонь. Я поймала себя том, что прижала Людмилу к себе и не хочу выпускать из объятий. Она стояла, безвольно свесив руки, уткнувшись лицом мне в грудь.

— Ну что, закрепилась? — тихо спросила я.

— Как подняться из реверанса? — пробормотала она.

— Что? Не поняла?

— Статью читала недавно, одна фигуристка говорила — самое сложное в выступлении — подняться из реверанса, который делаешь в заключении под аплодисменты публики.

— Отпусти, — добавила она тихо, не поднимая головы.

Я заставила себя разомкнуть объятья. Людмила обогнула меня и пошла к машине. Ехать я старалась медленно, аккуратно притормаживая перед ямами. Олег, похоже, был все еще без сознания, его голова безвольно моталась из стороны в сторону, глаза были закрыты. Заславская сидела рядом, вцепившись обеими руками в скобу на передней панели. Машину тряхнуло, внезапно Олег страшно закричал. Я остановила машину, мы повернулись к нему.