Чтение онлайн

«Итак (продолжает автор брошюры), этим сравнением (хотя вообще сравнения объясняют неполно, но чтобы не писать длинной статьи) надеемся мы пояснить наши слова: в отношении к акту творчества. Но боже нас сохрани, чтобы миниатюрное сравнение с цветком было в наших глазах мерилом для великих созданий Гоголя: мы хотим только сказать, что он обладает тою же тайною, какою обладали Шекспир и Гомер, и только они»… «Итак, повторим наши слова, как бы они странны ни казались: только у Гомера и Шекспира можем мы встретить такую полноту созданий, как у Гоголя; только Гомер, Шекспир и Гоголь обладают великою, одною и тою же тайною искусства» (стр. 15–16).

Положим даже, что все это и так, но вот вопрос: что же во всем этом и чему именно тут радоваться?.. Во-первых, еще совсем не доказанная истина, совсем не аксиома, что Гоголь, по акту творчества, выше хоть, например, Пушкина и позволяет стоять подле себя только Гомеру и Шекспиру, – и мы очень жалеем, что автор брошюры не взял на себя труда доказать это, а ограничился несколькими фразами, вроде оракульских. Во-вторых, акта творчества еще мало для поэта, чтоб имя его стало наряду с именами Гомера и Шекспира… Все это ужасно сбивается на риторику и фразы, все это так похоже на игру в эстетические каламбуры. Занятие, конечно, невинное, но и ни к чему не ведущее, кроме профанации именно того, что составляет предмет детского удивления. Где, укажите нам, где веет в созданиях Гоголя этот всемирно-исторический дух, это равно общее для всех народов и веков содержание? Скажите нам что бы сталось с любым созданием Гоголя, если б оно было переведено на французский, немецкий или английский язык? Что интересного (не говоря уже о великом) было бы в нем для француза, немца или англичанина? Где же права Гоголя стоять наряду с Гомером, Шекспиром? – Знаете ли, что мы сказали бы на ушко всем умозрителям: когда развернешь Гомера, Шекспира, Байрона, Гёте или Шиллера, так делается как-то неловко при воспоминании о наших Гомерах, Шекспирах, Байронах и пр. Вальтером Скоттом тоже шутить нечего: этот человек дал историческое и социальное направление новейшему европейскому искусству.

И, однакож, мы сами считаем Гоголя великим поэтом, а его «Мертвые души» – великим произведением. Но в первом случае мы разумеем естественный талант, по которому Гоголь, как и Пушкин, действительно напоминают собою величайшие имена всех литератур. В самом деле, нельзя не дивиться его умению оживлять все, к чему ни прикоснется, в поэтические образы, – его орлиному взгляду, которым он проникает во глубину тех тонких и для простого взгляда недоступных отношений и причин, где только слепая ограниченность видит мелочи и пустяки, не подозревая, что на этих мелочах и пустяках вертится, увы! – целая сфера жизни. Но Гоголь великий русский поэт, не более; «Мертвые души» его – тоже только для России и в России могут иметь бесконечно великое значение. Такова пока судьба всех русских поэтов; такова судьба и Пушкина. Никто не может быть выше века и страны; никакой поэт не усвоит себе содержания, не приготовленного и не выработанного историею. Немногое, слишком немногое из произведений Пушкина может быть передано на иностранные языки, не утратив с формою своего субстанциального достоинства; но из Гоголя едва ли что-нибудь может быть передано. И, однакож, мы в Гоголе видим более важное значение для русского общества, чем в Пушкине: ибо Гоголь более поэт социальный, следовательно, более поэт в духе времени; он также менее теряется в разнообразии создаваемых им объектов и более дает чувствовать присутствие своего субъективного духа, который должен быть солнцем, освещающим создания поэта нашего времени. Повторяем: чем выше достоинство Гоголя как поэта, тем важнее его значение для русского общества, и тем менее может он иметь какое-либо значение вне России. Но это-то самое и составляет его важность, его глубокое значение и его – скажем смело-колоссальное величие для нас, русских. Тут нечего и упоминать о Гомере и Шекспире, нечего и путать чужих в свои семейные тайны. «Мертвые души» стоят «Илиады», но только для России: для всех же других стран их значение мертво и непонятно.

Было время, когда на Руси никто не хотел верить, чтоб русский ум, русский язык могли на что-нибудь годиться; всякая иностранная дрянь легко шла за гениальность на святой Руси, а свое русское, хотя бы и отличенное высокою даровитостию, презиралось за то только, что оно русское. Время это, слава богу, прошло, и теперь настало другое, когда нам уже нипочем и Гомеры, и Шекспиры, и Байроны, потому что мы успели уже позавестись своими, – мы чужих становим в шеренги, словно солдат заставляем их маршировать и справа и слева, и взад и вперед, благо бедняжки молчат и повинуются нашему гусиному перу и тряпичной бумаге. Но пора кончиться и этому времени, пора бросить эти ребяческие фразы…

Юность не хочет и знать этого. Чуть взбредет ей в голову какая-нибудь недоконченная мечта – тотчас ее на бумагу с тем наивным убеждением, что эта мечта – аксиома, что миру открыта великая истина, которой не хотят признать только невежды и завистники… А там что? – Кому суждено возмужать, тот потихоньку забудет о том, о чем так громко говорил прежде, или будет сам смеяться над этим, как над грехом юности… Но есть люди, которые или навек остаются детьми, или навек остаются юношами: их убеждение не слабеет; они продолжают высказывать его с прежним простодушием, и новые фантазии, подобные прежним, тянутся у них до гроба длинною вереницею, как мечты у Манилова по отъезде Чичикова… [2]

Настоящая статья Белинского о «Мертвых душах» была напечатана после того, как петербургская и московская критика уже успела высказаться о новом произведении Гоголя. Среди этих высказываний было одно, привлекшее к себе особое внимание Белинского, – брошюра К. Аксакова «Несколько слов о поэме Гоголя «Похождения Чичикова или мертвые души». С ее автором Белинский был некогда дружен в бытность свою в Москве. Однако с течением времени их отношения перешли в ожесточенную идейную борьбу. Одним из поводов (хотя отнюдь не причиной) к окончательному разрыву послужила упомянутая брошюра К. Аксакова. В ней доказывалось, что поэма Гоголя своим содержанием, характером, поэтической формой возрождала в русской литературе традиции гомеровского эпоса. «В поэме Гоголя является нам… древний, гомеровский эпос», – писал Аксаков (М., 1842, стр. 4). И еще: «Созерцание Гоголя древнее, истинное, то же, какое и у Гомера… из-под его творческой руки восстает, наконец, древний, истинный эпос» (там же, стр. 5). По мнению Аксакова, недостаточное уважение к древнему эпосу привело к падению современной литературы; история мировой литературы после Гомера являет собой процесс неуклонного движения вниз, пока, наконец, древний эпос не выродился в современный роман. Белинский в своей статье подверг резкой критике антиисторическую концепцию Аксакова, показав вздорность его сопоставлений Гоголя с Гомером, доказав, что современный роман является не искажением и не порождением древнего эпоса, но есть явление, развившееся из самой жизни, есть «эпос нашего времени», в котором отразилась современная действительность.

Завязалась полемика. К. Аксаков, уязвленный критикой Белинского, выступил с антикритикой («Москвитянин», 1842, № 9, 220–229). Белинский ответил в 11-й книжке «Отечественных записок» новой большой статьей: «Объяснение на объяснение по поводу поэмы Гоголя «Мертвые души» (см. наст. том).

Смысл статей Белинского, однако, далеко не исчерпывался опровержением антиисторической схемы К. Аксакова о генезисе гоголевской поэмы. Спор коснулся и ряда других вопросов. Аксаков, например, выдвигал в Гоголе на первый план «акт творчества». Белинский не соглашался с ним: «Без акта творчества нет поэта – это аксиома; но в наше время мерилом величия поэтов принимается не акт творчества, а идея, общее…» Под «общим» Белинский понимал содержание. Ни по идее, ни по содержанию «Мертвые души» ничего схожего, по утверждению Белинского, не имеют с древним эпосом. Ибо пафос «Илиады» – в возведении жизни «на апофеозу», между тем как «в «Мертвых душах» она разлагается и отрицается». Там – пафос утверждения, здесь – пафос отрицания.

Белинский называет Гоголя гениальнейшим национальным поэтом. Сравнивая Гоголя с Пушкиным, он отдает преимущество первому: «…мы в Гоголе видим более важное значение для русского общества, чем в Пушкине: ибо Гоголь более поэт социальный, следовательно, более поэт в духе времени; он также менее теряется в разнообразии создаваемых им объектов и более дает чувствовать присутствие своего субъективного духа, который должен быть солнцем, освещающим создание поэта нашего времени». К. Аксаков видел пафос «Мертвых душ» в спокойном, «эпическом созерцании». Белинский отвергал подобную «созерцательную» интерпретацию творчества Гоголя. Пафос его реализма он видит в протестующей и отрицающей «субъективности». Именно Гоголя Белинский вскоре будет противопоставлять реализму созерцательному, реализму «свершившегося цикла жизни».

Брошюра К. Аксакова возбудила большой шум в журнальных кругах, особенно после статьи Белинского. Гоголь, узнав о брошюре и о том впечатлении, которое она произвела, неодобрительно отнесся к выступлению Аксакова: «ей рано быть напечатанной теперь» («Письма», ред. Шенрока, II, 205). В течение многих лет брошюра Аксакова была предметом резкой критики со стороны прогрессивной журналистики. В 1860 году ее высмеял Добролюбов в статье «Благонамеренность и деятельность» (Собр. соч., ГИХЛ, 1935, т. II, 242).

Полемика между Белинским и Аксаковым не исчерпывалась вопросом о «Мертвых душах», это был спор о смысле творчества Гоголя в целом, о сущности искусства вообще. Это был принципиальный спор о том, должно ли искусство утверждать «гнусную расейскую действительность» или отрицать ее. К этому же сводился смысл борьбы Белинского с Булгариным, Сенковским, Полевым, Шевыревым. Реакционная критика утверждала, что «Мертвые души» ничего общего не имеют с русской действительностью, что Гоголь клевещет на Россию, что он нарисовал уродливую карикатуру на нее. Отсюда столь упорные старания доказать зависимость Гоголя от того или иного западно-европейского писателя. Сенковский и Булгарин видели в Гоголе неудачного продолжателя Гомера и Поль-де-Кока, Шевырев доказывал, что Гоголь ученик Данте и Ариосто; Полевой видел в Гоголе подражателя Диккенса. Белинский был первым критиком, оценившим истинное значение «Мертвых душ». По мнению критика, Гоголь в своей поэме объективировал современную действительность, и поэтому «еще не было доселе более важного для русской общественности произведения». Своими статьями о «Мертвых душах» Белинский дал глубокую демократическую интерпретацию творчества Гоголя.

Необходимо обратить внимание еще на одно обстоятельство. В статье «Объяснение на объяснение…» Белинский отмечает некоторые симптомы в новом произведении, которые кажутся ему тревожными с точки зрения дальнейшего развития творчества Гоголя. Он говорит, что как художник Гоголь необыкновенно силен в непосредственном акте творчества, но эта «непосредственность» «отводит ему глаза от идей и нравственных вопросов, которыми кипит современность». Белинский подчеркивает «умственный аскетизм» Гоголя, недостаточность его «интеллектуального развития». Некоторые намеки в «Мертвых душах» приводят критика в «тревожное раздумье» относительно того, как раскроется содержание остальных двух частей поэмы, обещанных автором. Белинский цитирует высказанное Гоголем предположение о том, что, быть может, «в сей же самой повести почуются иные, доселе небранные, струны, предстанет несметное богатство русского духа…», и воспринимает эти слова как обещание показать в последующих частях «Мертвых душ» какую-то другую сторону крепостнической России, нечто противоположное тем мерзостям, которые с такой яростной силой бичевал художник в первой книге. Это заставило Белинского насторожиться. «Много, слишком много обещано, – пишет он, – так много, что негде и взять того, чем выполнить обещание, потому что того и нет еще на свете…» С гениальной прозорливостью Белинский здесь предсказал обреченность замысла, который Гоголь тщетно попытается вскоре осуществить во второй части «Мертвых душ».