Чтение онлайн

Въ 1884 году, черезъ два года посл выхода книги Аміеля, Ренанъ написалъ большой разборъ этой книги и тутъ отвчаетъ на мста, въ которыхъ она касается его самого.

Можно думать, что Ренанъ почувствовалъ себя задтымъ за живое. Весь его разборъ написанъ какъ будто съ желаніемъ не оцнить, а уронить Аміеля въ глазахъ читателей. Достоинства Дневника были съ великимъ мастерствомъ анализированы въ стать Шерера, приложенной къ Дневнику въ вид предисловія. Ренанъ ничего почти не говоритъ объ этихъ достоинствахъ, а пользуется книгой только для того, чтобы объяснить, почему Аміель ничего не усплъ сдлать въ литератур, и даже будто бы не отличался искусствомъ писанія. Между тмъ, самый этотъ Дневникъ есть, конечно, не малое пріобртеніе французской литературы, а изящество и легкость, съ которою въ немъ выражаются почти неуловимыя мысли, — выше всякихъ похвалъ.

Но главное содержаніе статьи Ренана есть, очевидно, оправданіе себя, отстаиваніе своихъ сочиненій. При этомъ онъ ничуть не думаетъ утверждать, что Аміель ошибся въ своей характеристик и приписалъ ему непринадлежащія ему черты. Нтъ, у Аміеля все точно. Но Ренанъ доказываетъ, что Аміель напрасно осуждаетъ эти черты, что он вовс не дурны, а скоре очень хороши. Напримръ:

«Аміель негодуетъ, что иногда, говоря о такихъ предметахъ, я даю мсто улыбк и ироніи. Но, право! въ этомъ случа я считаю, что веду себя довольно по-философски». И т. д.

Въ другомъ мст: «Состояніе души, которое Аміель презрительно называетъ эпикуреизмомъ воображенія, можетъ быть, вовсе не дурной пріемъ. Веселость иметъ въ себ нчто очень философское» и проч.

Еще одно мсто: «Пересмивайте фарисейство, но соблюдайте прямоту, когда говорите съ честными людьми, говоритъ мн Аміель съ нкоторымъ гнвомъ. Боже мой! Какъ часто честные люди подвергаются опасности стать фарисеями, сами того не зная!» и т. д. [9] .

По всмъ этимъ и другимъ подобнымъ вопросамъ, разсужденія Ренана очень возбудительны, и на нихъ можно бы съ удовольствіемъ остановиться. Но мы поспшимъ съ главному вопросу, къ той точк, гд, какъ намъ думается, всего глубже выразилась противоположность двухъ писателей. Ренанъ пишетъ:

«Въ особенности его (Аміеля) занимаетъ и опечаливаетъ грхъ, его, лучшаго изъ людей, который меньше всякаго другаго могъ знать, что это такое. Онъ очень меня упрекаетъ, что я на этотъ предметъ не обращаю достаточнаго вниманія, и онъ дважды или трижды спрашиваетъ себя: „Куда же Ренанъ дваетъ грхъ?“ Скажу то, что на дняхъ говорилъ [10] въ моемъ родномъ город: мн кажется, я дйствительно вовсе его упраздняю». (Стр. 369, 370).

Да, грха Ренанъ не признаетъ. Собственно на эту тему и написана вся его статья объ Аміел, на тему о сущности и происхожденіи зла и о томъ, какъ достигнуть спасенія отъ золъ вншнихъ и внутреннихъ. Относительно грха, Ренанъ отзывается больше всего — незнаніемъ и непониманіемъ, и ршительно проповдуетъ оптимизмъ, то-есть, что жизнь не содержитъ въ себ никакого кореннаго зла. «Возстановленіе христіанства на основаніи пессимизма», — замчаетъ онъ, — «есть одинъ изъ поразительнйшихъ симптомовъ нашего времени» (стр. 375); и ему этотъ симптомъ страненъ и непріятенъ. Онъ, со своей стороны, тоже желаетъ религіозности, но говоритъ: «по-моему, тотъ религіозенъ, это доволенъ Господомъ Богонъ и самимъ собою» (стр. 373).

Мы не будемъ входить въ подробности этой аргументаціи, какъ она ни «возбудительна»; лучше мы прямо приведемъ заключительный выводъ Ренана. Вопросъ о грх и зл есть вопросъ о нашей нравственности, и отъ ршенія его зависятъ правила нашей жизни, опредленіе ея высшаго блага. Ренанъ, въ этомъ отношеніи, ршительно заявляетъ слдующее:

«Аміель съ безпокойствомъ спрашиваетъ: что же спасаетъ? О, Боже мой, спасаетъ то, что даетъ каждому побужденіе жить. Средство спасенія не одно и то же для всхъ. Для одного это — добродтель; для другаго — жажда истины; еще для другаго — любовь къ искусству; для многихъ — любопытство, честолюбіе, путешествія, роскошь, женщины, богатство; на самой низшей ступени — морфинъ и алкоголь. Люди добродтельные находятъ свою награду въ самой добродтели, а т, кто не добродтеленъ, имютъ на свою долю удовольствіе» (стр, 382).

Вотъ, я думаю, наихудшая страница во всхъ сочиненіяхъ Ренана; почти совстно указывать на нее надъ только-что закрывшеюся могилою писателя, у котораго столько превосходныхъ страницъ. Можно бы и эту страницу назвать превосходною, но только еслибы можно было принять ее за иронію, за насмшку надъ извстными нравственными понятіями, — еслибы, напримръ, Ренанъ обратился съ этими словами къ своимъ любезнымъ парижанамъ и сказалъ имъ: вотъ вдь вся ваша нравственность. Но, къ несчастію, тутъ ироніи нтъ. Бда въ томъ, что люди, съ увлеченіемъ предающіеся ироніи и насмшк, если даже сперва и хранятъ въ себ нкоторыя высокія понятія, во имя которыхъ совершается это подсмиваніе, то со временемъ, однако, часто становятся совершенно въ уровень со своими насмшками, теряютъ способность видть дло въ его истинномъ вид, и если вздумаютъ заговорить прямою рчью, скажутъ то самое, что говорили на смхъ. Таковъ у насъ былъ Салтывовъ; такъ и Ренанъ заплатилъ любимой имъ ироніи нкоторую дань.

По точному смыслу его рчи выходитъ, что всеобщій спаситель есть алкоголь. Въ самомъ дл, первая черта спасенія, даруемаго религіею и нравственностію} Конечно та, что это спасеніе всмъ доступно, что въ этой области часто послдніе становятся первыми и первые послдними. Ренанъ не хочетъ такого однообразія, но не видитъ, что волей-неволей людямъ придется же отыскивать какой-нибудь единый путь. Множество людей, и безъ совтовъ Ренана, стараются «спасаться» посредствомъ «богатства», или «женщинъ», или «роскоши»; но вдь на такихъ и подобныхъ путяхъ нтъ конца неудачамъ, а для огромнаго большинства людей эти пути спасенія даже совершенно закрыты. Остается намъ, слдовательно, только одинъ выборъ: или «добродтель», или «алкоголь». Если оба эти средства, какъ увряетъ Ренанъ, одинаково приводятъ къ цли, то не ясно ли, какое изъ нихъ выберутъ слабые смертные?

Какое мелкое пониманіе человческихъ радостей и горестей!

Чрезвычайно удивительно, что человкъ, написавшій исторію первобытнаго христіанства и исторію израильскаго народа, не понималъ, однако, въ сущности, что такое грхъ, а, слдовательно, и что такое святость. Онъ былъ воспитанъ какъ духовный, и всю жизнь занимался предметами, на которыхъ былъ воспитанъ; не странная ли загадка, что онъ не понималъ существенной черты религіи? Для него грхъ есть не боле, какъ тоска; для него никогда не было ясно, какъ возникаетъ въ дупі сознаніе грховности и желаніе отъ нея освободиться. Въ одномъ мст Ренанъ самъ даетъ намъ нкоторый ключъ къ этой загадк. Защищаясь отъ упрековъ Аыіеля, онъ говоритъ:

«Вотъ великая разница между воспитаніемъ католическимъ и воспитаніемъ протестантскимъ. Т, кто, подобно мн, получилъ католическое воспитаніе, сохранили въ себ глубокіе его слды. Но эти слды не суть догматы, это — мечтанія. Какъ только та великая златотканная завса, испещренная шелкомъ, ситцемъ и коленкоромъ, за которою католицизмъ скрываетъ отъ насъ зрлище міра, — какъ только, говорю, эта завса разодрана, мы видимъ вселенную въ ея безконечномъ великолпіи природу — въ ея высокомъ и полномъ величіи. Между тмъ, протестантъ, самый свободный, часто сохраняетъ въ душ какую-то грусть, нкоторый запасъ умственной суровости, подобной славянскому пессимизму [11] . Иное дло — улыбаться надъ легендою какого-нибудь миологическаго святаго; иное дло — хранить въ себ впечатлніе этихъ страшныхъ тайнъ, которыя наводили печаль на столько душъ, притомъ лучшихъ душъ» [12] .

Намъ кажется, что Ренанъ тутъ очень врно и искренно указалъ на источникъ того, что, по его мннію, составляетъ его достоинство, а по нашему — его недостатокъ. Разница между католическимъ вольнодумцемъ и вольнодумцемъ протестантскимъ очевидно зависитъ отъ разницы между самимъ католичествомъ и протестантствомъ, Отсутствіе «нравственной серіозности», непониманіе «грха» — вытекаютъ въ извстной мр изъ католическаго воспитанія Ренана. И въ самомъ дл, если въ религіи преобладаетъ вншній характеръ, если спасеніе человка зависитъ не столько отъ него самого, сколько отъ средствъ и дйствій, направляемыхъ на него извн, то естественно, что его нравственное чувство станетъ терять свою силу, можетъ даже заглохнуть и выродиться. Протестантъ, пріученный обращать къ своей душ боле строгія требованія, получаетъ, такимъ образомъ, важное преимущество надъ католикомъ. Можно порадоваться, что мы, русскіе, оказались тутъ на той сторон, которой нельзя не отдать полнаго предпочтенія. Говоря о славянскомъ пессимизм, Ренанъ, очевидно, разуметъ т произведенія нашихъ писателей:, которыя недавно обратили на себя вниманіе Европы и поразили французовъ своимъ христіанскимъ направленіемъ. И дйствительно, то, что Ренанъ называетъ «страшными тайнами», самые глубокіе вопросы нравственности были затронуты въ произведеніяхъ этихъ нашихъ писателей.

Кончая эти замтки, не можемъ не пожалть, что такъ мало пришлось сказать о свтлыхъ сторонахъ писаній Ренана. Можетъ быть, однако же, читатель, и по сказанному, уже почувствуетъ, какъ они неотразимо занимательны и какъ неизмримо богаты содержаніемъ. Нужно только умть читать Ренана, и тогда эта занимательность станетъ для насъ назидательностію, и это богатство пойдетъ намъ въ прокъ. Какъ бы то ни было, этотъ семинаристъ усплъ заставить Францію, а за нею и весь образованный міръ, интересоваться предметами и вопросами, которые считались почти сданными въ архивъ. Это составитъ для него вчную похвалу.