Чтение онлайн

Каждое утро я выходил из дома 123 на Севастопольском бульваре и проходил пассажем Прадо, который выводил меня на улицу Сен-Дени. Там я встречался с несколькими приятелями из класса, которые ждали меня на улице. С восьми утра на тротуарах полно было женщин, которые выстраивались у своих дверей. Дамы были в шелковых цветастых платьях, и мне казалось, они из цирка. У них были слишком яркий макияж и слишком красная помада. Может, это уличные клоунессы? Признаться, я не совсем понимал, ведь было довольно рано для спектакля. Приятели быстро мне все объяснили. Они были явно в курсе, и большинство рассказывали мне о своих матерях. Я жил в единственном квартале Парижа, где выражение «сукин сын» было не оскорблением, но титулом. Как ни странно, остальные мальчишки были сыновьями копов. Такое положение дел служило поводом к постоянным взаимным оскорблениям. Уличным женщинам я очень нравился, возможно, из-за моей непохожести на остальных. Когда я шел мимо, они трепали меня по светлым волосам со словами: «Какой хорошенький!»

Признаюсь, я не оставался безучастным к этим знакам внимания и всякий раз испытывал маленькую радость, когда проходил мимо этих дам, чьи яркие наряды шокировали мое воображение. Они громко разговаривали, иногда пели, развлекали клиентов забавными танцами. Ничего общего с сегодняшним днем, когда подлые сутенеры вышвыривают на улицу самых обездоленных женщин на земле.

В школьном дворе обычно играли в клеща. Я так и не понял, откуда произошло название, но сама игра состояла в том, чтобы бросить об стену монету, чтобы она упала как можно ближе к стене. Тот, чья монета окажется ближе всех к стене, забирал монеты остальных. Единственная монета, которая оказывалась в моем распоряжении, – двадцать сантимов, которые мама платила мне всякий раз, когда я выносил помойку. То есть у меня не было необходимых средств, чтобы участвовать в игре, поэтому я мог только наблюдать, как играли другие.

Немного дальше, во дворе, некоторые играли в кости – конечно, те, у кого они были. Зато у всех было по несколько маленьких шариков, и мы ими тайно обменивались, как сокровищами.

Самой популярной игрой был «Бен-Гур» [10] . Этот фильм вышел на экраны уже несколько лет назад, но оказал сильное воздействие на умы. Игра состояла в том, чтобы, разделившись на тройки, взяться за руки и как можно быстрее обежать вокруг четырех деревьев, росших по дворе. Два сильных мальчишки искали третьего, который был бы направляющим. Я робко предложил себя и после испытательного забега был принят в игру. Мальчишки держались за руки, а я бежал сзади, крепко вцепившись в их брючные ремни. Такие сцепки участвовали в отборочных турах, за раз бежали по три тройки. И только та тройка, что пришла первой, могла участвовать в следующем туре. Очень скоро мы вышли в финал и должны были состязаться с еще одной тройкой победителей. Их сцепка была впечатляющей, и коренным у них был Глюк. Это был негр-здоровяк бешеного нрава. Он уже дважды оставался на второй год и поэтому был на три головы выше остальных. Не было дня, чтобы Глюк хотя бы раз не подрался. Пристяжного у них звали Пьерро, это был маленький магазинный воришка, который много тренировался в школе. Что касается возницы, то его все звали Бен-Гуром. По-настоящему его звали Бен Саид, и у его семьи был магазин одежды на улице Абукир. Двумя моими лошадьми были два брата, довольно скромных, но с ладно скроенными телами, будто созданными для спорта.

Все классы прижались к стене, наблюдая за финалом. Даже несколько воспитателей, заинтересовавшись, пришли посмотреть на игру. Через пять кругов должен был победить сильнейший! Бен-Гур с самого начала вырвался вперед, и Глюк безостановочно вопил, чтобы сбить нас с толку. Но Бен-Гур слишком быстро стартанул, на последнем круге мне удалось срезать на повороте, и мы победно пересекли финишную черту под гром аплодисментов. Все ошалели от радости, что мы победили Глюка, этого дылду, который весь год над всеми измывался. А в углу плакал Бен-Гур, который снова стал Бен Саидом.

Я вернулся домой с наградой, великолепным фингалом, которым Глюк пожелал удостоить меня персонально. Мама, осмотрев мой синяк, ограничилась нравоучением:

– В следующий раз, когда поймешь, что этого не избежать, ударь первым и как можно сильнее!

Гораздо позднее я понял, что она хотела, чтобы я сделал то, на что у нее не хватало смелости с моим отцом. Он был слишком силен, поэтому, вместо того чтобы защищаться, она научилась молча сносить его удары.

Но тогда ее совет меня удивил. Однако маму нужно слушаться, поэтому на следующий день, пройдя через школьный двор, я направился прямиком к Глюку и изо всех моих сил заехал ему кулаком в лицо.

Вечером я бегом вернулся домой в страшном волнении, чтобы сообщить свои новости.

– Мама, я сделал, как ты сказала! – гордо заявил я.

Мама ласково взяла меня за подбородок и повернула к себе мое лицо, чтобы лучше видеть синяк, украсивший второй глаз.

– Молодец, мой мальчик, – сказала она с нежной улыбкой.

Школьная столовая [11] была для меня травмирующим опытом, поскольку я там ничего не понимал. Все было в паштете, пюре или каше. Рыба была квадратная и вся во фритюре, а рубленое мясо напоминало мне Сократову блевотину. В первый день я насобирал образцы каждого вида пищи и положил их в ранец, чтобы мама мне все объяснила. В этой столовой все было невкусным, даже хлеб, даже вода, в которую добавляли вещество под названием антезит, якобы придававшее ей лакричный вкус. На самом деле ее вкус скорее напоминал вкус дезинфицирующего средства, для чего, вероятно, его и добавляли, настолько тухлой была городская вода. Чтобы попить нормальной воды, проще было брать ее из бачков в туалете, единственном месте, где вода была свежей и чистой.

Но внезапно, в разгар учебного года, все изменилось. В моей жизни вновь появилась Ивонна, бабушка по матери. Она воспитывала свою вторую дочь, Мюриэль, которая была немногим старше меня. Мать исчезла из моей жизни, а я стал жить с этими двумя женщинами, которых едва знал. Они обитали в Аньере.

Квартира располагалась на седьмом, последнем этаже, без лифта. Спальня была в конце коридора, слева, а гостиная, кухня и ванная – справа. Я понятия не имел, что я там делаю, так же, как не знал, где моя мать. Впрочем, и где мой отец. Как обычно, никто не удосужился мне что-либо объяснить.

Я оказался в государственной школе Аньера. Двор там был очень большой, все здания одноэтажными, а атмосфера более провинциальная. Никаких «сукиных сынов» не наблюдалось, только сыновья рабочих и чиновников. Старшая учительница спросила меня, чем занимаются мои родители, и я не cмог ей ответить. В самом деле, кто они, дайверы? Пираты? Акробаты?

– Они работают на почте, – ответил я, чтобы не терять спокойствия.

У меня до сих пор сохранилась в памяти довольная, умиротворенная улыбка, которой она меня удостоила.

Несмотря ни на что, моя новая жизнь постепенно вошла в колею. Я выходил из школы в четыре часа и, как меня просили, заворачивал к бакалейщику за углом, чтобы купить шесть литров пива «Префонтейн», которым бабушка накачивалась по вечерам. Готовила еду Мюриэль, под вопли своей матери, которая слонялась по квартире, как слепая. Утром ее частенько можно было видеть на полу в гостиной, уснувшей прямо в блевотине. И мне нужно было не шуметь, когда я пил шоколад, прежде чем убежать в школу.

В моем классе была хорошенькая девочка, улыбка и глаза которой меня ослепляли, однако я не мог к ней приблизиться, потому что она была неразлучна со своей подружкой. В любом случае я был слишком застенчив, чтобы что-либо предпринять. Мой приятель предложил мне ей написать и сам вызвался передать записку. Сказано – сделано.

Я вырвал из тетради листок и написал ей волшебные слова: «Я тебя люблю». На переменке приятель отнес девочкам мое нежное признание.

Издали он показал на меня пальцем, и я почувствовал, что краснею. Мой приятель вернулся, и мы с бьющимся сердцем наблюдали, как девочки развернули листок. Они заулыбались, а потом засмеялись, как только девочки умеют это делать. После чего моя возлюбленная достала ручку и написала на моем листочке ответ. Мое сердце бешено заколотилось, я воспринял как свою первую победу уже то, что она написала ответ. Ее подружка выступила в роли посыльной и отнесла листочек нам. Я развернул его дрожащими руками. Ответа там не было. Она просто исправила мои орфографические ошибки. Приятель похлопал меня по плечу и удалился, у него не было ни малейшего желания разделять со мной мой позор.

В тот день я понял, что приблизиться к женщине сложнее, чем к осьминогу.

Пришла весна, и в тупике за нашим домом расцвела глициния. Мюриэль была ко мне добра. Она учила меня кататься на велосипеде. Своего у нее не было, она брала велик у сына консьержки, который регулярно ей его давал в обмен на поцелуй.

Однажды Мюриэль отвела меня в дальний конец коридора, где была комната горничной. Там стояла маленькая кровать, а на стенах висели романтические фотографии, что-то вроде постеров, которые печатали на центральном развороте в иллюстрированном еженедельнике «Вдвоем».