Чтение онлайн

Несмотря на все эти сложности во время долгих переговоров, становилось все более и более очевидным желание советского правительства помогать Германии и твердо укреплять политическое взаимопонимание при решении экономических вопросов.

Для нас Соглашение означает широко открытую дверь на Восток. Закупки сырья в СССР и в странах, с ним граничащих, все еще могут быть существенно увеличены. Но крайне важно выполнять германские обязательства в пределах требуемого. Ввиду большого объема <торговли> это потребует особых усилий. Если мы преуспеем в увеличении и расширении экспорта на Восток до требуемого объема, эффект английской блокады будет существенно ослаблен будущим притоком сырья <с Востока в Германию> <выделено везде мной. – В.М.>». [455]

Умный и дальновидный Шнурре видел перспективу. Видел и «подводные камни». Но «вездесущее недоверие» было так же присуще Гитлеру, как и Сталину. Если бы Шнурре решал… Если бы Астахов не погиб…

5 марта, во время очередной встречи, Шуленбург поздравил Молотова «с успехами Красной армии в Финляндии». Взаимные поздравления становились традицией. На следующий день Риббентроп информировал Шкварцева об итогах своих бесед с заместителем госсекретаря США Уэллесом (ничего позитивного), а под конец справился о дне рождения Молотова, вызвавшись послать ему телеграмму к пятидесятилетию. 20 апреля Шкварцев просил Риббентропа передать Гитлеру поздравления и «пожелание успехов в работе» от Молотова, Советского правительства и от себя лично. «Риббентроп справился о здоровье товарища Сталина и товарища Молотова».

Другой традицией становилось взаимное информирование о военных успехах и территориальных приобретениях. Сначала заранее, потом, как правило, postfactum. 5 марта Молотов уведомил посла, что «на район Петсамо мы не претендовали и не претендуем». 9 апреля речь шла о германской «акции в отношении Северных стран», т.е. об оккупации Дании и Норвегии. «Мы получили совершенно достоверные сообщения, – телеграфировал Риббентроп для передачи Молотову, – о неизбежности нанесения удара англо-французских вооруженных сил по побережью Дании и Норвегии и должны были поэтому действовать незамедлительно… Имперское правительство придерживается мнения, что мы действуем также и в интересах Советского Союза, так как реализация англо-французского плана, который нам известен, привела бы к тому, что Скандинавия стала бы театром войны, а это, вероятно, привело бы к поднятию финского вопроса». Шуленбург отвечал: «Молотов заявил, что советское правительство понимает, что Германия была вынуждена прибегнуть к таким мерам. Англичане, безусловно, зашли слишком далеко. Они абсолютно не считаются с правами нейтральных стран. В заключение Молотов сказал буквально следующее: «Мы желаем Германии полной победы в ее оборонительных мероприятиях»».

«Победа в оборонительных мероприятиях»! Здорово звучит! Впрочем, в советской записи о поздравлениях ни слова.

Накануне этой беседы Шуленбург с тревогой отмечал, что советские инстанции без видимой причины вдруг замедлили поставки в Германию нефти и зерна (на это он жаловался Микояну 5 апреля) и начали чинить прочие мелкие препятствия. И вдруг… «Господин Молотов был сама любезность, – докладывал он в МИД 11 апреля, – с готовностью выслушал все наши жалобы и обещал исправить ситуацию. По собственному почину он затронул ряд интересующих нас вопросов и объявил об их решении в положительном <для нас> смысле. Я должен признаться, что был абсолютно поражен такой переменой» [Перебои с поставками нефти продолжались и в мае, когда потребовалось новое письмо Риббентропа Сталину, текст которого был подготовлен Риттером. Вопрос был урегулирован на встречах Шуленбурга с Молотовым 25 и 31 мая.].

Что же случилось? Посол предложил свою версию:

«С моей точки зрения есть только одно объяснение такому повороту событий: наши скандинавские операции должны были принести советскому правительству большое облегчение – снять огромное бремя тревоги, так сказать. То, в чем именно состояли их опасения, также не может быть определенно установлено. Я подозреваю следующее. Советское правительство всегда необыкновенно хорошо информировано <обратим внимание. – В.М.>. Если англичане и французы намеревались занять Норвегию и Швецию, можно с определенностью предположить, что советское правительство знало об этих планах и, очевидно, было напугано ими. Советскому правительству мерещилось появление англичан и французов на побережье Балтийского моря, ему виделось, что будет вновь открыт финский вопрос, как заявлял лорд Галифакс; наконец, их больше всего пугала опасность вовлечения в войну с двумя великими державами. Очевидно, эта боязнь была нами ослаблена. Только этим можно объяснить полное изменение позиции господина Молотова. Сегодняшняя большая и бросающаяся в глаза статья в «Известиях» о нашей скандинавской кампании <«К последним событиям в Скандинавии». – В.М> кажется одним глубоким вздохом облегчения. Как бы то ни было, по крайней мере в данный момент, здесь снова «все в порядке», и наши дела идут так, как следует».

К аналогичным выводам Шуленбург пришел еще раньше, сообщая в Берлин свои соображения о речи Молотова 29 марта по поводу Финляндии: «Советское правительство полно решимости придерживаться в настоящей войне нейтралитета и избегать, насколько это возможно, чего-либо, что может вовлечь его в конфликт с западными державами <т.е. с Великобританией и Францией. – В.М.>. Это должно быть одной из причин того, почему советское правительство внезапно прекратило войну против Финляндии и распустило <выделено мной. – В.М> Народное Правительство».

13 апреля нарком и посол пришли к согласию относительно взаимной заинтересованности СССР и Германии в сохранении нейтралитета Швеции. Надо же было иметь «запасной аэродром» для переговоров о мире (это убедительно показала финская война), тем более что с другими нейтралами – Швейцарией (банки!), Испанией и Португалией – дипломатических отношений у Советского Союза в то время не было.

Нейтральные страны имели все основания опасаться. 18 апреля в «Правде» появилась статья Я. Викторова «Малые страны и нейтралитет», заключительный абзац которой называл «самоубийственным» стремление малых стран оставаться нейтральными в условиях европейской войны. «Что же, Вы считаете ненужным существование малых стран?» – спрашивал в этой связи 26 апреля эстонский посланник в Будапеште Маркус своего советского коллегу Н.И. Шаронова. Тот ответил, что «наоборот, считаем необходимым, но малая страна должна сказать, с кем она идет». [456] Наблюдая, как «меняется таинственная карта» Европы, престарелый Милюков, возможно, вспоминал то, что сорок лет назад видел на Балканах. «Он считал, что малые государства, самостоятельные и разрозненные, всегда остаются слабыми и неизбежно вступают в кровавые войны между собой. Мнимая суверенность этих стран несет населяющим их нациям несчастье и смерть». [457]

10 мая Шуленбург и Вайцзеккер одновременно оповестили Молотова и Шкварцева о начале оккупации Бельгии, Голландии и Люксембурга. Вместе с меморандумами германского правительства советской стороне были переданы доклады министерства внутренних дел и главного командования вермахта. «Тов. Молотов сказал, что он не сомневается в том, что германские войска сумеют защитить Германию <выделено мной. – В.М.>». После разговора с Вайцзеккером полпреда неожиданно пригласил еще и Риббентроп, чтобы «пожать ему руку». Рейхсминистр «подчеркнул, что подробности <происходящих событий. – В.М.> изложены в документах и что тем не менее сообщение это он сделал мне лично, принимая во внимание особенно дружественные взаимоотношения между нашими странами».

Официальной реакцией Москвы в Берлине остались довольны. Но не все советские дипломаты были готовы радоваться ошеломляющим военным успехам Третьего рейха. 14 июня Вайцзеккер отправил Шуленбургу телеграмму под грифом «расшифровать лично»: «Из совершенно секретного источника, который Вам известен, мы узнали, что советский посланник в Стокгольме мадам Коллонтай недавно заявила бельгийскому посланнику, что сегодня в общих интересах европейских держав противостоять германскому империализму. Стало ясно, что германская опасность куда значительнее, чем полагали ранее <сказала Коллонтай. – В.М.>. Имперский Министр Иностранных Дел просит Вас, если представится возможность и не раскрывая источника, тактично обсудить с Молотовым враждебное отношение посланника Коллонтай к Германии». В Берлине забеспокоились, отражают ли эти слова позицию Москвы, или это просто частное мнение дипломата старой, литвиновской школы, – тем более, Коллонтай и раньше позволяла себе «вольные мысли». Согласно помете Хильгера на документе, обсуждать вопрос о Коллонтай не пришлось. Опасения были полностью рассеяны заявлением ТАСС от 23 июня:

«В последнее время в связи с вступлением советских войск в пределы прибалтийских стран усиленно распространяются слухи о том, что на литовско-германской границе сконцентрировано не то 100, не то 150 советских дивизий; что это сосредоточение советских войск вызвано недовольством Советского Союза успехами Германии на Западе; что оно отражает ухудшение советско-германских отношений и имеет целью произвести давление на Германию… ТАСС уполномочен заявить, что все эти слухи, нелепость которых и так очевидна, совершенно не соответствуют действительности… В ответственных советских кругах считают, что распространители этих слухов преследуют специальную цель – набросить тень на советско-германские отношения. Но эти господа выдают свои затаенные желания за действительность. Они, видимо, не способны понять тот очевидный факт, что добрососедские отношения, сложившиеся между СССР и Германией в результате заключения пакта о ненападении, нельзя поколебать какими-либо слухами и мелкотравчатой пропагандой, ибо эти отношения основаны не на преходящих мотивах конъюнктурного характера, а на коренных государственных интересах СССР и Германии».

Не знаю точно, кто составлял этот текст, но уверен, что карандаш Сталина по нему прошелся. Шуленбург, передавая текст заявления в Берлин, прямо предположил, что оно написано вождем.

«Странная война» закончилась, начался новый блицкриг. Теперь лобовой удар на прочность предстояло выдержать Франции. В тот же день, 10 мая, Черчилль, едва оправившийся после поражения в Норвегии (британский флот опоздал совсем немного, но безнадежно!), сменил угасавшего Чемберлена на посту премьера. Было очевидно, что на Западе развертывается важнейшее сражение войны. Предугадать судьбу Бельгии, Голландии и Люксембурга было нетрудно. Но Франция, считавшаяся куда более серьезной военной державой, чем Польша, тоже развалилась на глазах. Главнокомандующие Гамелен и Вейган, а затем и все правительство Рейно-Даладье, недавно еще столь гордое и воинственное, обнаружили полную неспособность справиться с ситуацией – не то что выиграть войну, а хотя бы защитить собственную территорию. Не сумев организовать ни оборону страны, ни мобилизацию нации на отпор врагу, оно – подогреваемое обещаниями Черчилля о помощи – долго отказывалось вступать в мирные переговоры, пока не оказалось в Бордо, а потом в Виши, оставив Париж врагу (чего, заметим, не было ни в 1870-м, ни в 1914 г.). Крах Третьей Республики – не только военный, но политический и моральный – стал очевиден.