Несовершенный человек. Случайность эволюции мозга и ее последствия.
Шрифт:
Большую часть времени наш мозг защищает нас от усложнения, автоматически стараясь по-своему взвесить все возможности. Если мы слышим Put the block in the box on the table и есть именно один пакет, мы даже не задумываемся о том, что предложение может означать что-то еще. Сам по себе язык нам об этом не говорит, но мы достаточно умны для того, чтобы связать то, что слышим, с тем, что это может означать. (Говорящие также используют ряд «паралингвистических» приемов вроде мимики и жеста для того, чтобы дополнить язык; они могут еще и посмотреть на слушателя, чтобы убедиться в том, что их поняли.)
Но такие трюки занимают нас до поры до времени. Когда мы не можем подобрать подходящий ключ, коммуникация усложняется, и это одна из причин, по которой мейлы и телефонные звонки чаще ведут к взаимонепониманию, чем личное общение. И даже когда мы обращаемся непосредственно к аудитории, если мы используем неоднозначные высказывания, люди могут просто ничего не заметить, они могут решить, что поняли правильно, хотя это и не так. Недавно в одном исследовании, ставшем настоящим откровением, студентов колледжа попросили прочитать вслух несколько грамматически неоднозначных [45] предложений наподобие Angela shot the man with the gun (в котором пистолет может быть как оружием убийцы Анжелы, так и огнестрельным оружием, которое по случаю жертва имела при себе). Их заранее предупредили, что предложения неоднозначные, и разрешили сколько угодно пользоваться акцентами (подчеркнуто произносить слова); вопрос состоял в том, смогут ли они сказать, когда именно они успешно передают смысл, который они вкладывают. Оказалось, что большинство декламаторов не справились с заданием и понятия не имели, насколько они были плохи. Почти в половине случаев, когда испытуемые считали, что правильно передали смысл, на самом деле не были поняты своими слушателями. [46] (Да и слушатели были ненамного лучше, часто полагая, что все поняли, когда это было не так.)
45
Неоднозначность выступает в двух формах, лексической и синтаксической. Лексическая неясность касается значения отдельных слов. Я предлагаю вам to go have a ball, и вы не знаете, имею ли я в виду весело провести время, пойти на бал или поиграть в теннис. Синтаксическая (или грамматическая) неопределенность, напротив, касается предложений, таких как Put the block in the box on the table, имеющих структуру, которую можно по-разному интерпретировать. Классические примеры, такие как Time flies like an arrow, неоднозначны в обоих смыслах без дальнейшего контекста. Flies может быть и существительным, и глаголом, like – и глаголом, и сравнительной частицей и т.д.
46
В совершенном языке, в организме с правильно построенными деревьями такого рода неумышленная неоднозначность не была бы проблемой. Вместо этого у нас была бы возможность использовать то, чем пользуются математики: скобками, представляющими собой символы, которые подсказывают нам, как сгруппировать вещи. Если (2 x 3) + 2 = 8, то 2 x (3 + 2) = 10. Мы могли бы легко определить разницу между (Angela shot the man) with the gun и Angela shot (the man with the gun). Но как бы удобны ни были скобки, мы не используем их из-за отсутствия у нашего вида памяти почтового кода.
В самом деле, определенная часть работы, которую профессиональные писатели должны делать (особенно если они пишут нехудожественную литературу), состоит в преодолении языковых ограничений, когда надо тщательно проверять текст, чтобы убедиться, что нет туманных «он», которые могут относиться и к фермеру, и к его сыну, нет неправильно поставленных запятых и т.д. Как сказал Роберт Льюис Стивенсон: «Трудность литературы не в том, чтобы писать, а в том, чтобы писать то, что имеешь в виду». Конечно, иногда двусмысленность бывает намеренной, но это другая история; одно дело – оставить читателя с чувством решения трудной задачи, а другое – случайно вызвать у него замешательство.
Соединим все факторы вместе – неумышленная двусмысленность, избирательная память, поспешные суждения, произвольные ассоциации и хореография, деформирующая наши внутренние часы – и что в результате получается? Туманность, субъективность и язык, подверженный неправильной интерпретации, не говоря уже о голосовом аппарате, более причудливом, чем волынка, изготовленная из ершиков для чистки трубок и картонной арматуры. Как сказал лингвист Джефф Паллум, «английский язык – во многих отношениях дефектное творение эволюции, изобилующее недоработанными элементами, грубыми дизайнерскими просчетами, неровными гранями, глупыми упущениями и пагубной и извращенной неупорядоченностью».
Как это сформулировала психолингвист Фернанда Феррера, язык «хорош в меру», он несовершенен. Большую часть времени мы справляемся, но иногда сбиваемся. Или даже заблуждаемся. Некоторые люди вряд ли заметят, например, ошибку, если вы спросите их: «Сколько животных Моисей взял в ковчег?» [47] Еще меньше людей заметят, что предложение More people have been to Russia than I have то ли грамматически некорректно, то ли не согласовано (в зависимости от точки зрения).
47
Люди слышат слова «животные» и «ковчег» и не обращают внимания, что в вопросе фигурирует Моисей, а не Ной.
Если бы язык был спроектирован умным инженером, переводчики остались бы без работы и языковые школы «Берлитц» были бы доступны, как бигмак на вынос. Слова систематично соотносились бы друг с другом, и фонемы произносились бы одинаково. Вы могли бы точно говорить всем этим телефонам с системами речевого ввода, чего вы от них хотите, и быть уверенными, что они поняли вас. Не было бы двусмысленности и неупорядоченности. Люди говорили бы то, что они имеют в виду, и имели бы в виду то, что говорят. Увы, все наоборот. Наши мысли застревают на кончике языка, когда мы пытаемся припомнить нужное слово. Грамматика связывает нас по рукам и ногам. (То ли «И тот и другой ключ от кабинета лежат…», то ли «И тот и другой ключ от кабинета лежит…» Ну да ладно.) Синтаксис с ходу не поддается.
Все это не говорит о том, что язык ужасен, просто, если бы он был создан по заранее продуманному плану, он был бы лучше.
Характерная для языка тенденция к путанице, однако, имеет свою логику: логику эволюции. Мы коартикулируем, произнося звуки раздельно, в зависимости от контекста, поскольку издаем звуки, не пропуская их через цифровой усилитель к электромагнитной акустической системе, а молотя языком по трехмерным полостям, предназначенным изначально для переработки пищи, а не для коммуникации. Поэтому, пока она продает морские ракушки на берегу моря, наш измученный язык изрядно заплетается. Почему? Потому что язык был сляпан наспех, наудачу, с использованием механизмов, изначально разработанных для других целей.
6
Удовольствие
Счастье – это теплый щенок.
Счастье – это теплый пистолет.
Каждому свое.
Горе вам, люди, не знающие что такое счастье; но горе писателю, который примется определять его. Теплые пистолеты и теплые щенки [48] – это всего лишь примеры счастья, а не дефиниции.
48
Джон Леннон написал песню под названием «Счастье – это теплый пистолет» под впечатлением от этой фразы в журнале, посвященном оружию. В свою очередь, оружейный журнал пародировал название книги Чарльза Шульца «Счастье – это теплый щенок» и слова ее главного героя Чарли Брауна. — Прим. пер.
Мой словарь определяет счастье как «удовольствие», а удовольствие – как чувство «счастья, удовлетворения и наслаждения». Продолжая этот заколдованный круг, я обращаюсь к слову чувство и обнаруживаю, что чувство – это «воспринимаемая эмоция», в то время как эмоцией называется «сильное чувство».
Ну ладно. Как сказал судья Верховного суда Поттер Стюарт относительно порнографии (в противоположность искусству), это трудно сформулировать, но, «когда я увижу, я пойму». Под счастьем могут подразумеваться секс, наркотики, рок-н-ролл, рев толпы, удовлетворение от хорошо сделанной работы, вкусной еды, хороших напитков, интересной беседы – не говоря уже о том, что психолог Михай Чиксентмихай называет состоянием «потока», когда вы настолько поглощены тем, что хорошо делаете, что не замечаете времени. С риском задеть чувства одержимых философов, где бы они ни находились, предлагаю на этом остановиться. На мой взгляд, вопрос не в том, как мы определяем счастье, а почему с точки зрения эволюции людей вообще это волнует.
На первый взгляд ответ кажется очевидным. Стандартное объяснение состоит в том, что счастье эволюционировало в известной мере так, чтобы направлять наше поведение. Процитируем известного эволюционного психолога Рэндольфа Нессе: «Наш мозг мог быть устроен так, что хорошая еда, секс, восхищение со стороны других людей, наблюдение за успехами своих детей были бы непривлекательны, но предки, чей мозг был бы так устроен, вероятно, немного добавили бы в генный пул, сделавший природу человека такой, какова она сейчас». Нами правит удовольствие, как заметил Фрейд (а задолго до него Аристотель), и без него развитие человека как вида было бы невозможно. [49]
49
Это значит, что если речь идет о причинах, побуждающих к сексу, то получение удовольствия и размножение, по крайней мере для людей, – два важнейших среди остальных. Упомянутый недавно в Archives of Sexual Behavior наиболее масштабный из когда-либо проводившихся опрос насчитал таковых 237. Стремление получать удовольствие и делать детей, безусловно, в списке были, но были и такие: «это была неплохая разминка», «я хотел быть популярным», «мне было скучно», «я хотела отблагодарить», «для меня это способ быть ближе к Богу». Так или иначе, 96% взрослых американцев хотя бы однажды нашли причину для половой близости.
Очень похоже на правду. В соответствии с тем, что удовольствие служит нашим руководящим принципом, мы автоматически (и часто бессознательно) все, что видим, делим на две категории: «приятное» и «неприятное». Если я покажу вам такое слово, как солнце, а потом попрошу вас решить как можно скорее, позитивно ли слово чудесный, вы отреагируете быстрее, чем если вам показать неприятное слово (скажем, яд, а не солнце). Когнитивные психологи называют такой ускоренный ответ эффектом позитивного прайминга; это означает, что мы постоянно и автоматически делим все, с чем сталкиваемся, на две категории: хорошее или плохое.