Чтение онлайн

В одном из его писем ее насторожила такая фраза: «И если среди ночи я встаю, чтобы поработать, то только для того, чтобы приблизить на несколько дней приезд моей милой подруги».

«Это что еще за новость?» – удивилась она. Какой такой ее приезд? Да, она в сутолоке расставания пообещала приехать к нему на фронт, но обещание вырвалось у нее из уст помимо ее воли. Она вовсе не собиралась ехать к нему в Италию, покидать полную светских удовольствий столичную жизнь, Париж…

…Тем временем в Итальянской армии старые генералы с изрядной долей скепсиса ожидали прибытия двадцатишестилетнего юнца, которому им волей-неволей придется подчиняться. Они не любили вспоминать, что их армия вот уже год топчется на одном месте на севере Италии, а их орудия фактически не произвели ни одного выстрела по противнику. Об этой брошенной на произвол судьбы захудалой армии, армии без провизии, обмундирования, боеприпасов и денег, Директория просто забыла в нудной текучке повседневных событий и закулисных интриг.

Наконец они очнулись, нашли нового молодого и энергичного командующего, пообещав ему деньги для выплаты жалованья солдатам и офицерам, подкрепления, без которых и мечтать о победах не приходилось.

– Что касается меня, – разглагольствовал высокий, крепко сбитый генерал Пьер-Франсуа Ожеро с крупным, мясистым обветренным лицом в палатке перед командирами за несколько дней до прибытия в армию Бонапарта, – то я считаю его назначение полным абсурдом. Ну а сама Директория разве не воплощение абсурда? Каким уважением, каким почетом среди нас, ветеранов, может пользоваться этот мальчишка, который еще сиську сосал у матери, когда мы храбро стояли под градом пуль и снарядов? Кто он такой, этот Бонапарт? Выскочка, любимчик Барраса, и всем нам преотлично известно, с чьей помощью добился он этого назначения. Он изменил орфографию в своем имени, вместо Буонапарте стал Бонапартом на французский манер, но нас на мякине не проведешь! Как бы там ни было, а командовать армией поставлен грязный итальяшка.

– Позвольте не согласиться с вами, генерал, – вступился за Бонапарта командующий артиллерией генерал Огюст Мармон. – Если граждане офицеры его увидят, то и не заметят, насколько он молод. Когда я сам впервые посмотрел на него, что я, боевой генерал, испытал? Не поверите. Чувство безотчетного страха. Этот человек рожден для власти. Не могу объяснить почему, но я до сих пор нахожусь под таким сильным впечатлением. Рано о нем судить. Как говорится, поживем – увидим.

Очень скоро все они смогли убедиться в правоте этих слов. 22 марта, сразу после своего прибытия в армию, Бонапарт развернул кипучую деятельность. Прежде всего он накормил голодных солдат, приказал выдать им вдоволь мяса, хлеба, фураж для лошадей. Без сытой боеспособной конницы нечего и соваться к противнику. На двадцатый день после своей свадьбы и на седьмой после прибытия в действующую армию он приступил к боевым операциям, удивляя всех своей неуемной, бьющей через край энергией и талантом полководца. За две недели этот беснующийся, не знающий покоя демон одержал шесть побед, в том числе крупные при Монтенотте, Миллесимо, Дего, рассеяв две армии противника – австрийцев и сардинцев, которые насчитывали на десять тысяч солдат больше. Он захватил у противника двадцать одно боевое знамя, взял в плен пятнадцать тысяч солдат и офицеров. Было убито и ранено более десяти тысяч человек. Захватив самую богатую часть Пьемонта, он подписал перемирие в Керраско. О своих ошеломляющих успехах он сообщил Директории. В письме Баррасу от 21 апреля он писал: «Следующая моя цель – Турин. Еще одна победа, и мы – хозяева Италии!»

В конце, по-видимому, в качестве личной компенсации он выставил такое необычное требование: «Я очень хочу, чтобы моя жена приехала ко мне сюда, в Италию».

Письмо-ультиматум неспешно добиралось до адресата в Люксембургском дворце, а легкомысленная Жозефина уже вовсю развлекалась со своим новым избранником в своем особняке на улице Шантарен.

Какие уморительно веселые шуточки откалывал этот ее новый красавец кавалер, молодой лейтенант, гусар, как умопомрачительно каламбурил, какие нежные словечки находил для нее, нашептывая их ей на ушко, почтительно склонившись у нее за спиной и легко касаясь губами ее пышной, пахнущей тонкими духами высокой прически.

Неожиданная встреча с лейтенантом Ипполитом Шарлем, адъютантом генерала Леклерка, с которым они отличились в битве под Безансоном, стала для Жозефины громом среди ясного неба. Он был на девять лет моложе ее, вылитый Адонис, приехавший с юга, чтобы развеять одолевавшую ее скуку. Рост, правда, подкачал – метр шестьдесят семь, всего на несколько сантиметров выше коротышки Наполеона, но зато все остальное, как у античной статуи. Покатый широкий лоб, глаза цвета небесной лазури на загорелом лице, черные блестящие кудри, густые брови, ослепительной белизны ровные зубы, стройные, обтянутые тугими панталонами ноги, сильные мускулистые руки, умеющие ласкать женское тело. Ни одна женщина не могла бы устоять перед этим богом любви, а сраженная им Жозефина даже и не пыталась.

В тот упоительный момент, когда она, задыхаясь от нахлынувшей страсти, капитулировала перед бравым лейтенантом, она и не вспоминала о своем любящем муже, который добывал славу Франции на кровавых полях сражений на Апеннинах.

А распалившийся от легкой победы над Жозефиной, ослепленный ее шармом и красотой салонный шутник пошловато посмеивался над рогоносцем, главнокомандующим Итальянской армией:

– Гражданка, как это муж такой молодой и красивой женщины желает овладеть не ею, а Миланом?

Жозефина заливалась веселым смехом, награждая находчивого острослова звонким поцелуем. А как он неотразим в своем лазурном мундире с алым кушаком! Стройный стан затянут доломаном с серебряной тесьмой, мягкие элегантные сапоги из красного сафьяна, поверх всего – небрежно наброшенная на одно плечо гусарка с воротом, отороченным переливающимся лисьим мехом. Кривая сабля болтается у бедра в кожаных ножнах. Пышные закрученные бакенбарды, черные усы добавляли этому светскому хлыщу особой лихости, а о напудренной косичке и хохолке, задорно торчащем над этой красивой головой, и говорить нечего. Сколько слабых сердечек светских модниц заходилось от восторгов при виде этого неотразимого, как на картинке, кавалера!

«От него можно сойти с ума, – спешила сообщить о своих первых впечатлениях Жозефина своему другу Талейрану, ставшему недавно министром иностранных дел Директории. – Такие красавицы, как Рекамье, Тереза Тальен и Амлен, кажется, совсем потеряли голову из-за его красивой головки. Я вам его непременно представлю. Он высказывает такие интересные мысли».

Стоит ли осуждать Жозефину за этот глуповатый лепет влюбленной по уши «пожилой девчонки»? Вряд ли. Ведь она искренне считала Ипполита своей второй настоящей любовью (первой, как известно, был генерал Луи Ош) и не меняла своего мнения до конца жизни. Ну что же, любовь порой набрасывает свой искажающий реальность магический покров и на женщин куда более высокого умственного и нравственного уровня.

Он умел здорово смешить, и это больше всего нравилось в нем Жозефине. В его компании она беззаботно, до упаду, смеялась. А этот «полишинель», как его часто называли в салонах, этот придворный шут потешал всех своими смелыми каламбурами и, как тогда называли, «мистификациями».

«Талант мистификатора, – писал один из свидетелей таких развлечений, – состоял в том, чтобы, сидя с дамами за столом, корчить самые невообразимые гримасы, подражать крикам различных животных, или изображать режущий ухо визг пилы, или копировать голоса известных в свете людей. Но самой большой популярностью пользовался другой трюк. Этот весельчак, выбрав себе невинную жертву, начинал методически издеваться над несчастным, отпускать в его адрес язвительные, обидные замечания и повсюду его преследовать на потеху публики, не отставая от него ни на минуту».

Его проделкам самого дурного пошиба не было конца, здесь он поистине был неистощим. То привяжет незаметно саблю к ножнам своего начальника, генерала Леклерка, то каким-то загадочным способом у всех на глазах превратит его зеленую венгерку в синюю, то, намалевав физиономию сажей, начнет разыгрывать из себя креола и «дальнего родственника» Жозефины с Мартиники.

Подобные безвкусные эскапады, однако, всем поголовно нравились и Жозефину вовсе не коробили, – напротив, вызывали у нее к нему все новые приступы нежности.

Светская молва только подогревала чувства Жозефины, и она тем охотнее принимала у себя в будуаре «всеобщего любимца», «баловня света».

Там, в ее уютном гнездышке, раздавались порывистые вздохи, звучали приглушенные страстные слова любви, сплетались жаркие руки, накаленные неиссякаемым желанием трепетные тела, там Жозефина, как ей казалось, отдавалась своему новому любовнику с такой пылкой горячностью, так самозабвенно, как никому прежде.

Какое дело этим утратившим от великой страсти рассудок возлюбленным до названий замшелых итальянских деревень, где муж Жозефины вдали от родины громил противника, ее врагов, занося эти места в скрижали истории? Какой, однако, обидный парадокс. Имя генерала Бонапарта теперь было у всех на устах, но только не срывалось с искусанных припухших губ его законной жены.