Чтение онлайн

Все дети, кроме меня, называли ее мамой. Я любил ее, но никого прежде мне не приходилось называть мамой. Я наделял это слово огромным значением и представлял свою маму. Милана не была моей мамой, но я все же любил ее, поэтому называл особенными ласковыми словами, которыми не называл более никого: «мусик» или «мима».

Сразу за территорией нашего санатория стоял пивной ларек. Отдыхающие и жители города часто ходили с пляжа через парк санатория к этому ларьку. Однажды, когда мы играли в парке, на дорожке показались мужчина и женщина. Звали их Николай и Лариса Протурновы. Они внимательно рассматривали детей, и потом заговорили со мной и девочкой из нашей группы, которую звали Маша. Они расспросили, кто мы такие и что здесь делаем. Сразу после нашего разговора они направились в здание санатория и сказали Милане Николаевне, что хотят усыновить нас обоих.

Николаю было ближе к сорока, он работал на телефонной станции. Ларисе было около 35 лет, она работала на почте.

В то время случаи усыновления были крайне редки. Мы никогда не разговаривали об этом и, по сути, не знали, что такое бывает. Нашу воспитательницу тронуло их желание усыновить детей. Она расспросила их об их собственных детях, о том, как давно они женаты, и выяснила, что они бездетные. Ее смутил тот факт, что они хотят усыновить сразу двух детей, причем, совершенно разных по характеру.

Маше было 10 лет, поэтому от нее требовалось письменное согласие на удочерение. Мне было всего 9, поэтому мое согласие было не обязательным. Милана Николаевна объяснила Николаю и Ларисе, что усыновление детей 9 и 10 лет – не то же самое, что усыновление младенцев, и что нам потребуется длительный процесс адаптации. Но пара сразу начала оформлять документы на усыновление.

Этот процесс занял всего несколько месяцев. В это время пара получила разрешение брать нас с Машей к себе на выходные. Их дом находился в пяти минутах ходьбы от санатория.

Вначале все было замечательно. Нам нравилось дома у Николая и Ларисы. Маша дала письменное согласие, и я был очень рад возможности обрести папу и маму. Вскоре все процедуры были завершены, и я официально стал сыном Протурновых еще до того, как мне исполнилось 10. Правда, в последнюю минуту они передумали и решили взять только меня. Причина такого решения мне не известна. Итак, прямо из санатория я попал в семью и дом, которые должны были стать моими.

Поскольку мне не было 10 лет, решение суда для усыновления было необязательным. Николай и Лариса предложили мне изменить имя. Я отказался, поскольку имя было единственным, что хоть как-то определяло мою индивидуальность. Однако я согласился сменить фамилию и отчество, и по новым документам стал Александром Николаевичем Протурновым. Мои новые родители поменяли и мое свидетельство о рождении. Мне нужно было ходить в школу, и поскольку по возрасту я должен был идти в 4 класс, но моих знаний было недостаточно, меня записали в 3-й вместе с детьми, которые были на год младше меня. Мне объяснили, что другого выхода не было.

Впервые мне предстояло учиться в общеобразовательной школе, которая очень отличалась от той, что была при детском доме. Квартира Николая и Ларисы находилась в большом двухэтажном доме на четыре семьи. В квартире было всего две комнаты. Одна комната служила кухней и столовой одновременно, а теперь стала и моей спальней. Вторая комната с раскладным диваном была спальней моих родителей. Комнаты разделялись тканевой занавеской, висевшей на веревке, но она не обеспечивала звукоизоляции, поэтому мне приходилось слышать все, что происходит в спальне между мужем и женой. Мне хотелось убежать, но поскольку бежать было некуда, я затыкал уши пальцами, чтобы не слышать их.

В доме не было водопровода, и мы носили воду из колодца. Туалет был на улице, а мылись мы раз в неделю в общественной бане. Для обогрева помещения у нас была только домашняя печка, для которой нам приходилось колоть дрова. В доме было электричество, но для приготовления еды мы пользовались газовыми баллонами, которые покупались отдельно и устанавливались на кухне. Во многих отношениях условия проживания были не лучше, чем в детском доме, вдобавок теперь я должен был помогать брать воду из колодца и колоть дрова.

Следующее из того, что мне довелось делать впервые – это посещение церкви. Протурновы время от времени ходили в православный храм и каждый раз брали меня с собой. Мне там очень нравилось. В детском доме не было разговоров о религии или посещения церкви. Ирина Гавриловна была убежденной атеисткой, как и большинство других работников. Милана Николаевна была православной, но никогда не рассказывала детям о Боге.

Протурновы покрестили меня, чем я очень гордился. Ритуал, смысла которого я до конца не осознавал, многое для меня значил. И хотя впечатления от посещения церкви в целом были положительными, я совершенно не понимал ни кто такой Бог, ни смысла взаимоотношений с Ним.

В новой семье я узнал, как делать покупки. В то время молоко покупали в молочном магазине, хлеб в булочной, а фрукты и овощи – на рынке. В 1988 году были большие проблемы с продуктами, поэтому они покупались по карточкам. Иногда люди стояли в очереди по 7-8 часов, чтобы купить 2 булки хлеба на неделю. Я отчетливо помню это многочасовое стояние в очередях. Часто хлеб заканчивался, и те, кто не успел его купить, отправлялись домой с пустыми руками. В те времена людям жилось очень трудно, но дети в детском доме не сталкивались с подобным, и все это было для меня откровением.

Самым трудным было привыкнуть к школе – гораздо труднее, чем все перечисленное выше. Во-первых, я пошел в школу в середине учебного года. Во-вторых, Протурновы совершили большую ошибку, сообщив, что взяли меня из детского дома. Усыновление в то время было чем-то странным и непонятным, поэтому я стал объектом безжалостных насмешек со стороны моих одноклассников. Их было около 40. Наша учительница была злобная неприятная женщина, которой было далеко за 70. Она уже плохо видела и слышала. Я кое-как сумел обзавестись несколькими друзьями, но меня пересадили на заднюю парту за разговоры в классе.

Мы занимались по учебникам, но на уроках большую часть времени слушали учителя. Все наши достижения и поведение оценивались, и оценки проставлялись в дневнике, который мы сдавали учителю раз в неделю.

С самого начала учительница ставила мне плохие отметки. Сколько бы я ни старался, как бы тихо себя ни вел, каждый раз получал низкую оценку. Разумеется, я не мог претендовать на звание лучшего ученика, но, думаю, причина нелюбви учительницы крылась в том, что я был ребенком из детского дома, да еще и разговаривал на уроках. Она никак не старалась помочь мне в учебе, и было совершенно ясно, что в ее намерения не входило перевести меня в следующий класс.

В конце первой недели я принес домой дневник с плохими оценками, показал его своей матери и ожидал, что она мне как-то поможет. Она не выразила ни интереса, ни сочувствия, а просто сказала, что мне нужно будет поговорить с отцом, когда он вернется домой.

Мой отец работал на телефонной станции. Вскоре я стал замечать запах алкоголя, исходивший от него. К сожалению, тот вечер не был исключением. Я взял дневник, показал его отцу и объяснил свое видение ситуации. Но он мне не поверил. Он стащил с меня всю одежду и начал избивать кожаным ремнем с металлической пряжкой. В пьяной ярости он выкрикивал, каким желает видеть своего ребенка. Он хотел, чтобы я вел себя примерно и отлично учился. «Если ты еще раз получишь оценку ниже пятерки или четверки, я изобью тебя снова!» – добавил он.