Чтение онлайн

Михаил Васильевич бросил против них вооруженные до зубов истребительные отряды Жигулина, Зоммера, Бубенца, Губергрица, Григорьева. Наперерез шли дивизия Червоных казаков, вышколенные курсанты, бронепоезда. Но Махно все равно брал городки, стоял там и легко уходил. «Стожильный он, что ли?» — ломал голову Фрунзе, начисто забыв о соли, которую вождь велел тоже «обставить тройным кордоном».

Наконец повстанцев таки прищучили. Всю ночь командующий ждал вести об их полном разгроме. Лишь под утро прикорнул в салон-вагоне своего бронепоезда на станции Решетиловка, недалеко от Полтавы. Но поспать не дали. Явился заместитель — статный белокурый Роберт Эйдеман.

— Мне срочно к Михаилу Васильевичу!

— Да он же лег час назад, — запротестовал помощник.

— Дело не терпит. Буди!

Фрунзе поднялся и умывался, когда услышал:

— Махно… ускользнул опять!

— Куда?

— Где-то вблизи.

— Это не рапорт, а позор! — вспылил командующий. Он был бледен, глаза устало распахнуты. Набычившись, продолжал: — Вы что же думаете, Роберт Петрович, мне делать больше нечего? Гоняемся за прохвостом пол года, и всё впустую! Есть у меня заместитель или нет? Самому бежать в разведку?

Эйдеман стоял по стойке смирно. Что отвечать? Шальная шавка Махно мечется по клетке с разъяренными львами, кусает их и никак не дается в лапы.

— Ищите его хоть в пекле! — приказал Фрунзе.

Заместитель взял под козырек и тут же отправился в местечко Решетиловку, что неподалеку от станции. Командующий же до обеда связывался с уездами, отрядами, ничего толком не добился, и вдруг помощник принес телеграмму: «Что удалось сделать с солью? Кто ответственен за соль? Ленин». Михаил Васильевич в ярости поморщился. Какая соль? Что за вздор? Но спрашивал-то вождь!

— Ответь: «О соли сообщим позже», — проговорил Фрунзе сдавленным голосом. — А сейчас… готовь лошадей.

— Простите. Опасно! Пока не выяснили, где он…

— А я сказал — готовь!

— Будет исполнено, — опешил помощник, видя, что Михаил Васильевич не в себе. Зачем ехать вслед за Эйдеманом? Для проверки? Но Роберт Петрович никогда не обманывал! Может, начальник решетиловской милиции Маховский что-то нашептал?

Пока вяло обедали, готовили лошадей, появился заместитель. Едва взглянув на него, Фрунзе спросил:

— Не нашли?

— Оторвался от преследования, волк… — начал Эйдеман. На него жалко было смотреть. Броневик обстреляли, раздробили боковое стекло. Командующий не стал слушать.

— Поехали! — кинул начальнику милиции, выходя из салон-вагона. За ними стайкой сбежали адъютанты, ординарцы. С маузером через плечо Фрунзе, словно не заметив их, сел на коня и вместе с Маховским молча поскакал в Решетиловку.

Угасал тихий июньский день. Далеко впереди темнел холм, и за него опускалось червонное солнце. Накануне сеялся дождик, прибил пыль. Пахло васильками и карликовой пшеницей, что зеленела, а где и желтела на полях. Михаил Васильевич дышал полной грудью, не ощущая радости. Побаливал желудок. Вспомнилось, как жаловался Буденный, что его казаки объели уши селянам и уже скармливали лошадям солому с крыш. А Ленин требует еще 200 миллионов пудов хлеба! Конармия стояла в Екатеринославской губернии. Были опасения, что белые снова высадятся в Крыму. Но главное — этот Махно. Когда Буденному разрешили-таки уйти на Кавказ (там тоже бушевало восстание), по дороге он встретил Батьку. Казалось бы, вот счастливый случай покончить с ним навсегда. И что же? Удалой Семен Михайлович сам еле ноги унес! Махновцы рассеяли его многочисленную охрану и взорвали автоброневик командарма!

«Откуда у них такая лихость? — не мог понять Фрунзе, переводя коня в шаг. Допустить, что это — народная война, он, вчерашний революционер, никак не позволял себе: тогда его должности, вся жизнь теряли смысл. — Алчут свободы? Зачем? Блажь! Задурены анархистами! Или защищают добро, хаты? Почему, ну почему мы бессильны? Или у него дьявольский талант?»

Нервничая, Михаил Васильевич стал. анализировать вчерашний день. Было точно известно, что Махно заночевал в селе Крынки. К утру пути его отступления перехватили бронепоезда и верные курсанты. С севера окопалась пехота и незаможники. А Батька стоял себе в селе как ни в чем не бывало, пока туда не приблизился истребительный отряд Зоммера, усиленный другими частями. Повстанцы снялись и, поливая всё вокруг пулеметным огнем, ушли. За ними гнались, потеряли след. И сколько раз так? Красноармейцы явно не желают подставлять лбы под бандитские пули. А те дерутся с отчаянием обреченных, рыщут под носом, шакалы. А тут еще эта соль… на рану!

Солнце село за холм, и в затухающих лучах появились три всадника.

— Осторожнее! — предупредил Маховский. — Может, бандиты, Михаил Васильевич!

— Вперед! — угрюмо приказал тот и пришпорил коня.

Верховые исчезли. В сумерках на дороге показалась воинская колонна.

— Давайте вернемся! — не без страха попросил начальник милиции.

Но его спутник ничего не ответил. Когда до неизвестных оставалось метров сорок, Фрунзе попридержал лошадь и крикнул:

— Командир, доложите!

Колонна приостановилась, но никто не отвечал и не спешил навстречу. Тогда Маховский выехал вперед и потребовал:

— Доложите командующему, товарищу Фрунзе!

После некоторого замешательства раздался выстрел, и начальник милиции упал. Михаил Васильевич кинул коня в пшеничное поле, пригнулся и поскакал. По нему палили вдогонку. Лошадь осеклась и присела на задние ноги. «Это махновцы! Зарубят!» — мелькнула шальная мысль, и больно ударило в правый бок. Лошадь, на счастье, вдруг поднялась и побежала. Сзади слышался топот. За полем… Опять везение! За полем был лесок, и в его темноте Фрунзе потеряли. Он выехал к речушке, ощупал бок. Пальцы слиплись в крови. А на душе полегчало, словно смьш позор…

Когда Нестору Ивановичу доложили об этой встрече, он вспомнил безумную контратаку, где его ранили в бедро. «Фрунзе тоже ярится, мечет икру, — усмехнулся Батько. — Мы с ним из одного теста, да разной выпечки».

В сухменном, без единого облачка, небе появились аэропланы. С ревом скользнув над повстанцами, они кинули вместо бомб листовки. Одна упала прямо в двуколку. Виктор Билаш взял бумажку, заметил постылые слова «амнистия», «сдавайтесь» и уронил ее под колеса. Лень было перекинуться парой слов со спутником (он дремал рядом), больно даже смотреть на утомленные жарой, поникшие подсолнухи. Зачем эти мучения? Бились на сахарной Полтавщине, теперь влекутся в Донбасс, чтобы соединиться с отрядом Каменюка. Где он, жив ли?

Аэропланы развернулись и снова уронили что-то белое, похоже, газеты. Они парили в раскаленном небе. Спутник Билаша перекрестился.

— Ишь, антихристы! — сказал громко. Виктор скосил глаз на него. Давно уже не слышал подобных слов, и говорил их не забитый старичок или худосочный монах, а коренастый, наголо стриженый мужчина лет сорока.

Он явился к ним где-то у села Константиновки на Полтавщине. Там вскипел жаркий бой, в котором пал Федор Щусь. Хоронили его с почестями: склонили черные знамена и дали три сухих залпа. Среди зевак, что собрались в роще, оказался и этот Николай, сразу же прозванный Угодником. Он сказал на могиле такую речь, что обратил на себя всеобщее внимание: «Я верующий… христианский анархист. Сам Бог велел человеку… быть свободным! Нет выше этого тяжкого дара. И кто погибает в борьбе за него — святой!»

Билаш повидал уже всяких анархистов, но вот о христианских даже не слышал и заинтересовался странником. Тот куда-то исчез. Их опять потеснили красные. А Угодник вскоре заявился и сообщил, что Щуся… выкопали! «Ох, большой он грешник, если осквернили его последний приют», — заключил Николай. Что искалц чекисты? Чтобы выяснить это и ближе познакомиться, Виктор пригласил свидетеля в свою двуколку.

— А они пронюхали, что похороны были торжественными, решили: предан земле Махно, — рассказывал Угодник. Лицо у него крупное, но какое-то мягкое, не повстанческое, и глаза кроткие, светятся изнутри. Других таких Билаш не мог припомнить.