Чтение онлайн

Барановский со стоном поворочался в постели, стал отрывочно вспоминать, как потрошили еще в Москве пару народных (опять!) банков и в Иваново-Вознесенске взяли более миллиона. Пришлось кое-кому и пятки поджарить, чтоб открыл секреты сейфов. А что же прикажете делать со слугами диктатуры — нянчиться? Они, шавки, не больно-то щепетильны. Штаб Махно и Ворошилова был в одном бронепоезде… Ох, и жарко все-таки… Схватили, зверски расстреляли наших! Где совесть? Какая? Только порох и динамит — для сокращения энергии в борьбе. Нас же мало. Как там пишет Казимир в «Декларации анархистов подполья»?

Сашка нащупал листок на тумбочке, поднес к глазам. Рябило, пахло типографской краской. Ага, «кому претит издевательство человека над человеком и реки крови, и стоны насилия, производимые современным государством и капиталом, — всем вам шлет свой братский привет и призыв…» Рябит, твою ж маму. Ага, «Всероссийская организация анархистов подполья».

Хохол устал, откинулся на подушку, закрыл глаза и долго лежал в полузабытьи.

— Скучаешь, болезный? — услышал издалека. Это Таня или Мина принесла лекарство и еду. Близко не подходит. Правильно.

— Хлебни, милок. Авось отпустит.

Он нехотя проглотил горечь, заметил на стене игру светотени… Вся дача закачалась… Надо же было дураку зайти в лазарет к тифозному… Как жарко. Прямо Мариуполь…

Шурка работал в махновской контрразведке у Левы Зиньковского. Пили ведрами божественную мадеру, ловили кадетов, что прятались по чердакам, выколачивали золотишко… Таня и Мина заразятся, а ходят, ангелочки… Сюда Яша Глазгон доставил, длинный, светлый, вроде березы за окном, вместе орудовали в Мариуполе, да Петр Соболев, Казимир Ковалевич — чернорабочие анархии. А с ними генерал Гроссман-Рощин. Он и беседовал с Махно. Остальные слушали. Потом… или раньше? Какой-то еще полячок лез в полковники… Ага, Бржостэк… И не выговоришь. Бр-р… Как холодно! Окрутил саму Марусю Никифорову. Денег Батько дал боевикам. Смех! Полмиллиона! В Синельниково опоздали: чекисты уже пустили в расход махновский штаб. Теперь Кремль. Какой?

Сашка опять забылся. Плыл и плыл куда-то в тягучем лиловом мареве, еле загребая руками, ногами. Тонул, задыхался, пытался звать на помощь, а духу не хватало, хотя, казалось, орал изо всех сил: «Спа… спа… сите!» Рядом замедленно качалась голова лошади, пуча глаза. Какой-то махонький, с наперсток, кучерок стегал ее по гриве. Волосы тихо и мягко струились назад, далеко-далеко, шелковистыми прядями. Шурка барахтался в них, как тифозная вошь. Мизерный кучерок, ни дать ни взять Нестор Иванович, нащупал его ногтями, поднес поближе к себе и стал стрелять прямо в лоб тоненьким синим лучиком, приговаривая: «Бо-ишь-ся?’ Бо-ишь-ся?» Всё вдруг — и выпученные глаза лошади, бесконечные пряди, кучерок в них — обрушилось немо и в гигантском вихре закрутилось, полетело вниз. Хохол пытался зацепиться за что-нибудь, удержаться, но его несло и несло…

В этой тягостной, то ледяной, то невыносимо горячей круговерти он пребывал без времени, пока не посветлело чуток и послышались нездешние голоса. Ближе, ближе, яснее. В комнате они балабонили, на улице?

— Кремль проверен… Канализационные трубы… Щели. Забьем толом, пироксилином… И в небо!

«Яне хочу! — пытался крикнуть Сашка. — Я здесь, здесь и больше никуда не хочу!» Но голоса жили отдельно, как будто в другом, чужом и непроницаемом мире.

— А охрана?

— Может, сначала чека или Дзержинского?.

— Нет, это пешки. Надо всю камарилью тряхонуть, чтоб пыль посыпалась.

— Тогда уж лучше Красную площадь взорвем на праздник!

Кто это говорил? Казимир Ковалевич? Нет, он писака. То Петр Соболев! Боевик, чистейшая душа. Хранит три миллиона и ходит в заплатанных штанах. Барановский как-то поразился: «Купи новые! Тысячу жалко, что ли?» Петр ответил:: «Нельзя. Народные».

Еще слышалось:

— На юге Деникина караулят Бржостэк и Маруся Никифорова. Поди, скоро квакнут?

— Вот и ладненько. Повременим и одним махом свалим всех тиранов!

Шурка-боевик наконец определил, что говорят за тонкой стеной.

— А власть кому?

— Зачем она?

— Попридержи вожжи. Порядок-то нужен.

— Профсоюзы будут заправлять, — загудел чей-то баритон.

— Но там же черносотенцы и государственного опыта нет. Осилят?

— Будьте уверены. Они мудрее царя и партий. Вековая спайка трудящихся!

— Ну, добро. Значит, динамит привезут из Брянска.

— А хватит?

— Ог-го! Пять пудов!

— Не мечите икру. Осторожнее! — опять загудел баритон, и Сашка догадался, что это же Черепок (Прим. ред. — Настоящая фамилия Черепанов), левый эсер. Верный туз. Неустрашимый.

— А я с вами к-кат-тегори-ически не согласен! — воскликнул тенорок. Барановский узнал его сразу: Лева Черный, тонкая кишка — ученый. Тот продолжал: — На крови, родные, ничего доброго не построишь. Вы все заблуждаетесь. Все! И большевики, Махно ваш, и Деникин тоже. К свободе надо души править. Души!

— Ах, Лева, — сокрушался, похоже, Соболев. — С нами вон коммунист даже, Домбровский.

— Липа! — кипятился Черный.

— Позволь, у него настоящий партбилет. Я сам держал в руках. Номер 161, выдан мелитопольским комитетом.

— Ну вас, разбойников, — не соглашался Лев Черный.

— Споры спорами, а тайна тайной. Учтите, каждый… головой своей отвечает! — сурово предупредил Черепок. Голоса стихли.

По-прежнему было солнечно. Из форточки шла осенняя прохлада, пахло опятами и жареной картошкой. Впервые за много дней Барановскому захотелось поесть. «Прощай, сыпняк», — подумалось с облегчением.

Станция Помошная под завязку была забита паровозами, обшарпанными вагонами с ящиками, пушками, мешками, а пути отрезаны. Всюду — стоп! На север, в сторону Елисаветград — Киев не пускают беляки. Весь юг — в огне восстаний. А на перроне — море беженцев.

— Вчера тормознули наш поезд, — махал руками дядя в помятой шляпе. — Глядим, на рельсах — телега торчит! Полезли в вагон, ну, бля, черти: кожухи повывернуты, рожи в саже, в руках вилы, грабли. Слышь, начальник, это ж ад! — кричал он, обращаясь к Филиппу Анулову. Молодой, с бородкой клинышком командир красноармейского отряда шел мимо, глянул с тоской на серую толпу, промолчал.

Утром Филипп запросил по телеграфу Новый Буг. Ответили: «Вашей бригады Кочергина уже нет. Она в полном составе перешла в распоряжение главнокомандующего революции батько Махно. Скоро доберемся до вас».

Под рукой Анулова, художника по профессии, было тысячу штыков, посланных Якиром из Одессы. Турнув отсюда махновцев, станцию взяли. Но что можно сделать против разъяренной бригады, если правда то, что передали? Да ничего. Это конец. Жди расправы. А нужно ведь встретить здесь состав с боеприпасами из Киева и отправить товарищам.