Чтение онлайн

— Пожалуй, стоит рискнуть — та жрица, которая придет ей на смену, уже не будет окружена таким ореолом таинственности, а вместе с этим уже не будет пользоваться таким безграничным влиянием. А когда придет весна, и племя лишится Бальдемара…

— Прости, но я не могу не задать тебе вопрос: почему ты так уверен, что человек, которого мой отец не мог поймать в течение десяти лет, вдруг запросто именно сейчас попадет в одну из наших ловушек.

— А, я совсем забыл сказать тебе об этом! Среди хаттов нашелся предатель, предложивший нам свои услуги. Этого человека Бальдемар, по-видимому, в прошлом смертельно оскорбил. Он заявил, что является сыном Видо — впрочем, так заявляют о себе многие предатели. Его имя невозможно произнести, что-то вроде — Одб… Од…

— Одберт! Он действительно сын Видо, и у нас нет никаких данных о том, что он погиб, — произнес Марк Юлиан и внутри у него почему-то все похолодело. Император был прав, на этот раз ловушка действительно могла сработать, потому что раньше не находилось ни одного предателя, который так открыто предлагал бы свои услуги, надеясь рассчитаться с Бальдемаром.

— Вот и отлично, — продолжал Веспасиан. — Ты несомненно знаешь из донесений отца о том, что Бальдемар ежегодно предпринимает пешее паломничество в одну дальнюю Священную Рощу, чтобы принести там свои жертвы богам. Он ходит туда совершенно один и без оружия во время местной весенней оргии, когда все дикари поголовно напиваются и веселятся до упаду. Как это она называется? — Веспасиан взял один из военных рапортов, лежавших на столе, и поднес его ближе к огню лампы. — Аст… Эст…

— Астура, так по крайней мере называют этот праздник некоторые германские племена, а другие называют его Истрэ или Эстрэ. Этот день считается у них самым священным в году. Странным образом он во многом похож на наш ритуальный праздник Хиларий. Моему отцу так и не удалось отыскать их общие корни.

— Понятно. Так вот слушай дальше, этот сын Видо узнал о ежегодных паломничествах Бальдемара и сразу же поспешил в крепость Могонтиак, чтобы сообщить обо всем тамошнему новому Военному Правителю. Поэтому в нынешнем году Бальдемар будет приносить свои жертвы не один — с ним будет праздновать этот священный праздник целая когорта Римской конницы!

«Почему эта новость пронзила меня такой болью и наполнила мое сердце грустью? — думал Марк Юлиан, удивляясь сам себе. — Неужели это чары амулета, неужели этот маленький мешочек с землей так воспламеняет мою кровь?»

— Мне это не нравится, — внезапно произнес Марк Юлиан более резко и твердо, чем намеревался это сделать. — Бальдемар честный и достойный противник, он никогда не нарушает заключенные с нами договоры. Он возвращает нам многих пленников целыми и невредимыми. Этот вождь сражается по существу за благородное дело — он отстаивает землю своего народа. Поэтому, я считаю, он заслуживает более достойной участи: его следует захватить в плен и позволить ему окончить свои годы в заключении.

В какой-то момент Императору показалось, что боги взвешивают его душу на весах. Ему почудилось также, что холодный ясный взгляд Юлиана как бы снимает с него все наносное, все приобретенное годами житейского опыта. И в этот момент они уже были не Императором и подданным, а простыми людьми, равными перед бесстрастным ликом богини Судьбы, равными во всем, за исключением одного: Юлиан обладал более пылкой душой.

— Это порочный план, который с гневом отвергла бы богиня Немезида, план недостойный нас, римлян, — добавил Марк Юлиан твердо и решительно. — Отмени его, оставь Бальдемару жизнь.

Марк Юлиан заметил промелькнувшую в глазах Императора тень обиды и сразу же умолк. «Я неисправимый дурак. Но Эндимион во мне умолкнет только тогда, когда его положат на погребальный костер», — подумал Марк. Наступила долгая неловкая пауза. В течение нескольких минут Веспасиан сидел в полной задумчивости, а затем вдруг слабая улыбка тронула уголки его губ: он решил отнестись к этим безрассудным словам своего подданного как к вздорному предложению, высказанному, впрочем, без злого умысла.

— Если бы я мог, я бы устроил так, чтобы он умер на поле битвы, — сказал, наконец, Император, но слова его прозвучали как-то очень неубедительно. — На этот раз я посмотрю на твои слишком вольные речи сквозь пальцы.

Сказав это, Веспасиан медленно налил себе вина, а затем добавил воды в видавшую виды серебряную чашу.

— Существует еще одно очень странное обстоятельство, которое я упустил, — продолжал Император с таким видом, будто сразу же забыл о только что возникшем между ними отчуждении. — Донесения за этот месяц, пришедшие из крепости Ветера, сообщают о появлении отряда хаттских варваров, состоящего из лучших дружинников Бальдемара; во главе его стоит «Ганна» — «ганнами» германцы называют своих священных женщин, которые в отличии от Священных Жриц — пророчиц — носят оружие. Этот отряд сжигает наши форты и дозорные башни по линии реки Майн — эти форты заново отстроены всего лишь несколько месяцев назад. Отряд воюет даже зимой — что необычно для германцев. Но особую тревогу вызывает тот факт, что эти хатты захватили три малые катапульты из тех, которые называют скорпионами. И мы не обнаружили их, как это бывает обычно, под сенью священных рощ, где германцы оставляют военные трофеи.

— Значит, они унесли их в глубь своей территории. То, что ты имеешь в виду, совершенно немыслимо. Наше оружие представляется им нечистым и способным осквернить их. Никогда в жизни они не станут использовать его в бою.

— Мы располагаем другими сведениями. Наши шпионы докладывают, что один из плененных хаттами римских легионеров стал подлым изменником и посвятил варваров в секреты нашей тактики и оружия. Не вижу, что может помешать этому негодяю объяснить вражеским воинам принципы действия таких катапульт?

— Если все это действительно так, то, значит, хатты изменили своей природе, или… или эта ганна — какая-то сумасшедшая, необыкновенная, единственная в своем роде женщина.

— Как ты уже не раз отмечал сегодня, фанатизм и воодушевление варваров возрастает, если их в бой ведет женщина, а эта женщина совершенно особая, наши солдаты из Четырнадцатого Легиона приняли ее за ведьму. В донесении говорится, что наши люди боятся входить в ту часть леса, где по их предположению она может находиться в данный момент. Ходят слухи также, что она обладает волшебной силой и может по своему желанию превращаться в ворона или лань…

Внезапно Марк насторожился. Ворон, лань? Это, должно быть, та самая дева-воительница, о которой он читал в документах отца, чье имя напоминает переплетение лоз дикого винограда. Ауриана. Значит, она до сих пор жива.

«Кто ты? Ты, которая обладаешь диким необузданным нравом? Ты, которую не страшат заповеди даже твоих собственных богов? Ты, имеющая дерзость обращать наше собственное оружие против нас, в то время как никто из воинов твоего народа никогда не поступал так?»

Марк Юлиан понял, что вовсе не собирается доложить Императору о том, что речь идет о дочери Бальдемара, и делает он это, надеясь как-то помочь таинственной деве.

«Что я делаю, о боги? Это же измена!» — недоумевал Марк, но иначе поступить не мог.

— Я советую тебе оставить это дело и не беспокоиться больше о катапультах, — настаивал Марк, сам не узнавая себя. — «Скорпионы» несомненно утоплены где-то в трясине болота в качестве жертвоприношения местному богу Водану. Нам никогда не отыскать их. А что касается могущества этой женщины-предводительницы, то ее сила коренится прежде всего в причиненном ее народу горе и необходимости мстить за гибель сородичей. Как только те меры, о которых я говорил, будут приняты, это сразу же охладит ее пыл.