Чтение онлайн

— Ничего, пока жив Бальдемар; никто не осмелится причинить мне вред, даже Гейзару не удастся сделать это. Мой отец всегда превыше всего почитал свой собственный закон — даже в ущерб священным заповедям. Но если… если…

— Бальдемар умрет.

— Да. Тогда уж Гейзар наверняка добьется того, чтобы я предстала перед народным собранием, и оно приговорило меня к смерти.

— Приговорило к смерти… Другими словами, тебя утопят в болоте?

— Это будет неизбежная и необходимая мера для того, чтобы предотвратить распространение зла, которое может оказаться заразительным и перекинуться на все племя. Такова одна из наших священных заповедей.

— Да, меры предосторожности здешних дикарей просто трогают меня до слез. Какое человеколюбие! В таком случае, моя маленькая голубка, ты должна попросить отца, чтобы он жил, как можно, дольше.

— Деций, пожалуйста, перестань смеяться над нами!

На следующий день войско было распущено по домам, и воины поспешили в свои усадьбы, надеясь вернуться к празднику урожая. Бальдемар мог уже путешествовать верхом, но малыми переходами и на лошадях, двигающихся неспешным шагом. Так началось их с Аурианой изматывающее очень медленное путешествие домой.

Они едва тронулись в путь, когда их нагнал один из гонцов Бальдемара, юноша, прискакавший галопом с севера и пустившийся по следу вождя, после того как не застал его в лагере. Он был очень бледен и падал от усталости и недосыпания. Он так спешил, что уже загнал одну лошадь. «Множество усадеб и домов хаттов-земледельцев было разграблено и сожжено отрядами херусков, — сообщил он. — Это произошло на северных окраинах хаттских земель, откуда теперь хлынул поток беженцев, спасающихся от устроенной херусками резни».

Бальдемар давно уже опасался, что херуски — эти извечные враги хаттов, жившие далеко на севере, — могут воспользоваться его длительным отсутствием. Он тут же приказал Витгерну во главе отряда из пятисот воинов спешным порядком скакать на север, чтобы попытаться застать врага врасплох и поквитаться с ним.

Когда отряд собрался в путь, воины стали требовать, чтобы Ауриана отправилась вместе с ними. Бальдемар наотрез отказался выполнить их требование.

Но призывные крики: «Дочь Ясеня! Веди нас к победе!» становились все более настойчивыми. Ауриана была их живым талисманом, живым оберегом, и воины могли выйти из подчинения, придя в бешенство от того, что Бальдемар лишает их ее покровительства.

— Ателинда будет в отчаяньи, — возражал Бальдемар на все уговоры Аурианы.

Но когда уже готовые отправиться в путь воины решительно спешились, положили на землю свое оружие и отказались скакать на север, Бальдемар, наконец, неохотно уступил.

Ауриана радовалась в душе тому, что ей не надо возвращаться домой. Ее беспокойный тревожный дух требовал движения, борьбы и опасностей. И потом, она не могла считать своим домом те возведенные заново постройки, которые стояли теперь на месте старой сожженной усадьбы. Призраки детства больше не обитали там, их прогнал огонь, и они навечно покинули прежние места. А в новой усадьбе жили лишь бесприютные скорбные духи Арнвульфа и Херты. Теперь ее родимыми полями были колышущиеся под ветром травы равнин, а высокие стволы деревьев Герцинского леса были столбами, поддерживающими кровлю ее родимого дома. Теперь ее дом был повсюду. И это нравилось Ауриане. Но иногда в ее душу закрадывалась печаль: если для нее дом повсюду, куда бы она ни направилась, значит, у нее нет дома!

Уже в пути, быстро продвигаясь вместе с отрядом в северном направлении, Ауриана ощутила в резком холодном ветре близость лютой зимы, неожиданно ранней в этом году.

Лето, словно роскошный цветок, постепенно увяло, и началась пора листопада. Когда в северных лесах уже во всю свирепствовал порывистый осенний ветер, срывая последнюю листву с полуголых деревьев и готовя землю к приходу жестоких холодов, под небом юга, где господствовал более мягкий климат, в столице Империи дули совсем другие ветра, сгущая тучи над головой Марка Аррия Юлиана-младшего, бывшего раба Эндимиона. Эти последние, омытые кровью дни правления Нерона сулили ему потерю всего, что он так неожиданно обрел десять лет назад. Ему грозил суд, обвинение в измене, гибель всей его семьи и собственная позорная смерть.

Первые дни юного Марка, проведенные в особняке на Эсквилинском холме, были исполнены для него такого восторга, который, пожалуй, мог испытать только слепой человек, внезапно обретший зрение. Эндимион получил теперь доступ к тому, о чем всегда мечтал, — в его распоряжении были отныне целые библиотеки, наполненные трудами философов разных школ, любые книгохранилища и читальные залы города, не говоря уже о знаменитой, обширной библиотеке его отца. Он глотал с наслаждением изголодавшегося человека книгу за книгой, знакомясь со многими новыми науками — начатками геометрии и гармонии, теориями халдейских астрономов, историей великих народов, начиная с древнейших мифических времен. Он уходил с головой в такие специальные науки, как законы архитектурной симметрии, искусство авгуров, учение о закономерностях расположения храмовых построек, форумов, а также об устройстве акустических эффектов в театре. Он знал теперь наизусть целые куски из произведений греческих и латинских поэтов, и вместе с тем мог часами цитировать какой-нибудь труд по военному искусству, трактующий о различных тонкостях ведения боевых действий — от военных хитростей до регулировки катапульты. Когда он подрос и превратился в юношу, он смог отправиться в Афинскую Академию, чтобы прослушать лекции величайших поэтов своего времени, последователей Платона и Эпикура. После этого он поехал в Александрию, чтобы изучить там анатомию человека и получить углубленные познания в области тайных наук, связанных с культами луны и звезд. Возвратившись домой, Марк засел за изучение римского гражданского права, поскольку в обществе считалось, что для продвижения по служебной лестнице государственному чиновнику требовались знания профессионального адвоката. С этой же целью Марк посещал самую знаменитую в городе школу риторики, где его речи получили столь высокую оценку, что даже учителя из других, соперничающих, школ приходили послушать его. Когда Марку исполнился двадцать один год, его трактат, направленный против материалистического учения философа Демокрита, был зачитан во Дворце Императоров в присутствии самого Нерона и получил распространение среди учащихся школ, изучающих естественные науки. Все его учителя и наставники в один голос заявляли, что он обладает потрясающей памятью, необычайной работоспособностью и блестящим умом, так что к двадцати пяти годам Марк был уже столь же знаменит своей ученостью, как Сенека в свои молодые годы.

Почти все это время Марк Аррий Юлиан-старший провел вдали от дома, занимая пост Военного Правителя в крепости Могонтиак в Верхней Геомании, и Диокл, управитель усадьбы, который заботливо присматривал за мальчиком, регулярно писал отцу об его успехах. Когда Марк превратился в юношу, письма Диокла стали пестреть перечислением различных опасных выходок юного Юлиана: он устраивал у себя чтения трудов философов, запрещенных Императором или отправленных им в ссылку, его посещал также «подлый люд из самых низких слоев общества, который он называл своими друзьями». Марк, как подозревал Диокл, состоял кроме того в связи с наложницей одного из самых влиятельных военачальников Империи, вольноотпущенницей, женщиной зрелых лет, которая была значительно старше юноши и славилась своим умом и ученостью намного больше, чем своей красотой. «Да как он может без омерзения смотреть на столь вульгарную особу, — жаловался Диокл, — будучи помолвленным с Юниллой, целомудреннейшей и прекраснейшей девушкой Рима?» «Марк, — писал в другом письме честный домоправитель, — по существу прогнал из дома своего наиболее знаменитого учителя, греческого историка Архия, который был оскорблен словами юноши о том, что бог этого славного ученого мужа — Александр Македонский — был будто бы никем иным, как в высшей степени удачливым убийцей и вором. Кроме того мальчик привел в ярость другого учителя, филолога Антигоноса, доказывая ему, что грубые варварские языки народов Галлии и диких племен Германии по своей форме родственны латинскому языку!»

Страх Юлиана-старшего за сына особенно возрос после того, как Марк оставил изучение философов, пользующихся в римском обществе всеобщим уважением — таких, например, как представителей трезвого и благоразумного стоицизма, популярного при дворе Императора, — и сосредоточил свое внимание на эзотерических дисциплинах, слишком сложных и мистических для сформированных греческими учителями вкусов римской аристократии, и потому опасных для общественного порядка. Однажды Диокл случайно увидел, как Марк поднялся среди глубокой ночи и отправился куда-то с лампой в руках; слуга последовал за ним. Если юноша шел на любовное свидание, то Диокл хотел, по крайней мере, удостовериться в том, что его избранница — благородная девушка или приличная замужняя матрона, а не какая-нибудь уличная проститутка или цирковая акробатка. Во всяком случае, отец мальчика наверняка захочет знать такие подробности из жизни сына. Но Марк, оказывается, крался в библиотеку, как будто это была его единственная любовница, мысль о которой не давала ему покоя ни днем, ни ночью. На рассвете Диокл обнаружил юношу спящим за столом, на котором лежали стопки книг. Это были списки с трудов Пифагора, трактующие о переселении душ; сочинения Изодора, пафос которых был направлен против каждого, — будь то царь или император, — кто присваивает себе право властвовать над другими людьми; а также книги Аполлония Тианского, обличающие жертвоприношения животных в храмах, — одним словом, это были возмутительные книги, чтение которых не приветствовалось сильными мира сего. Диокл был поражен своим открытием ничуть не меньше, чем если бы узнал, что Марк якшается с самыми грязными проститутками города.

А затем, к ужасу отца, выходки Марка стали приобретать все более скандальный характер. В одном из первых гражданских судебных процессов, в которых юный Марк выступал в качестве адвоката, (он защищал одного вольноотпущенника, обвиненного в краже нескольких мешков зерна из правительственных амбаров во время суровой зимы, когда ощущалась нехватка хлеба) Юлиан-младший в своей заключительной речи упомянул о недавнем прибытии в Рим из Александрии судна с зерном, заявив, что оно вовсе не было нагружено пшеницей, до крайности необходимой городу, а привезло морской песок для арен, где выступали личные борцы Нерона. «Слова молодого безумца чуть не вызвали хлебный бунт в Риме, — писал Диокл Юлиану-старшему, — люди говорят о твоем сыне: «То, что другие выцарапывают на стенах тайком под покровом ночи, Марк Аррий Юлиан говорит громко, во всеуслышанье рядом с Дворцом Императора».

Но самым возмутительным по мнению Диокла было то, что молодой человек начал открыто посещать лекции философа-киника Изодора, нищего уличного бродяги, не имеющего ничего за душой, кроме тех вонючих лохмотьев, в которые он был одет. Эти лекции проходили прямо на улице, так что присутствие Марка не могло не остаться незамеченным. Диокл старался убедить Юлиана-старшего в том, что его сын собирается отказаться от всякой собственности и уйти из дому голым и босым за этим Изодором, чтобы спать, как и он, под мостами и питаться фруктами, случайно упавшими с тележек торговцев. «Ты должен немедленно вернуться домой! — писал встревоженный Диокл Юлиану. — Если ты не хочешь довольствоваться мыслью о том, что вытащил однажды этого мальчишку из одной выгребной ямы только для того, чтобы он через некоторое время попал в другую».