Чтение онлайн

Эти слова полоснули ее больнее, чем любой удар хлыста. Безудержная ярость охватила Ауриану. Не владея собой больше, она схватила длинные концы поводьев и, используя их как хлыст, огрела ими Одберта по спине, задев шею его лошади, которая начала кровоточить от ее удара.

Одберт снова попытался врезаться с ходу в Беринхарда, но теперь его лошадь была сильно напугана и боялась Аурианы, животное упиралось, не желая повиноваться своему седоку, в глазах его застыл ужас.

Ауриана выхватила кинжал из-за пояса. Два участника скачек, следовавшие за ними, промчались мимо. Теперь Ауриана и Одберт были совершенно одни на горной дороге. Они скакали рядом, обмениваясь яростными враждебными взглядами, пока не миновали скалистую террасу и не выехали на широкий луг, за которым простирались заросли ежевики. Теперь уже Ауриана пыталась атаковать своей лошадью лошадь Одберта.

— Нидинг! Убийца! — кричала она, стараясь достать его своим кинжалом, но ее клинок пронзал лишь воздух. Одберт умело правил лошадью, уходя из-под ее ударов и как бы дразня Ауриану.

— Ты уходишь от поединка! — кричала Ауриана, напрягая горло и срывая свой охрипший голос.

Внезапно он круто остановил свою лошадь, повернув ее так, что перегородил Ауриане дорогу, и та тоже была вынуждена осадить своего жеребца, чтобы предотвратить его столкновение с лошадью врага.

— Ты недостойна поединка, отцеубийца! — издеваясь крикнул ей в лицо Одберт. — Пойдем со мной вон в те кусты и я тебе покажу, чего ты достойна, взбесившаяся сучка!

— Я доберусь до тебя! Смерть не осмелится взять меня прежде, чем я отомщу тебе! Я достану тебя даже в мрачных долинах Хелля — если надо будет, я последую туда за тобой!

Но Одберт, не дослушав, уже поворотил своего коня и помчался во весь опор по еле заметной, вьющейся среди трав тропе, ведущей на север в земли херусков. Он сошел с дистанции, не желая больше участвовать в скачках, и Ауриане надо было немедленно принимать сложное решение. Что ей делать? Оставить гонку и кинуться вслед за своим врагом? Хотя Беринхард, обладая завидной скоростью, еще может нагнать лидеров и даже обойти их на финише. Может быть, Одберт именно эту цель и преследовал: он хотел совершить покушение на ее жизнь, а в случае, если оно не удастся, помешать ей хотя бы выиграть скачки, чтобы Ауриане не досталась награда. Сам он не осмелится показаться на финише, где Ауриану ждет Витгерн и многие другие хатты, принесшие торжественную клятву отомстить ему.

Помедлив несколько мгновений, Ауриана решила продолжать гонку. Преследовать Одберта не имело никакого смысла, поскольку он не хотел вступать с ней в честный поединок, которого требовал священный закон кровной мести.

Он опять нанес ей оскорбление, поправ ее честь и достоинство, и снова ушел безнаказанным, довольным собой.

Беринхард резво взял с места в карьер, радостно устремившись за несущимися впереди всадниками, исчезающими уже один за другим в буковой роще. Жеребец наращивал скорость, не менее страстно стремясь догнать своих соперников по скачке, чем сама Ауриана. Она ощущала себя сейчас снарядом, выпущенным из катапульты. Ауриана не была больше всадницей, она была птицей в полете или самим порывом ветра, неведомой стихийной силой, неудержимо рвущейся вперед. Она хорошо видела лидирующую группу лошадей, находящуюся все еще далеко впереди и преодолевающую, словно стадо грациозных оленей в стремительном летящем прыжке, невысокую каменную стену; но постепенно она приближалась к ним.

«Мы непременно победим!», — думала Ауриана, чувствуя радостный восторг в душе. До финиша было еще довольно далеко, а в Беринхарде не ощущалось ни тени усталости, он был так же скор и стремителен, как и в начале гонки. У него было еще время, чтобы догнать лидеров. В мощном неудержимом беге Беринхард обогнал наконец всадников, замыкающих лидирующую группу.

Когда наконец участники гонки появились на финишной прямой, и зрители увидели их, толпа сразу же поняла, что Ауриана на их глазах делает невозможное, нагоняя всадников, лидировавших на протяжении всей скачки. Ее героические усилия не могли оставить равнодушными никого из зрителей вне зависимости от того, к какому племени они принадлежали. Толпа взревела, поддерживая Ауриану, подбадривая ее своими приветственными криками. Беринхард, казалось, превратился в серое пламя, быстро стремящееся к финишу. Держа голову почти у самой земли и подняв вертикально темный хвост, похожий на взметнувшееся к небу знамя победы, он нес Ауриану, слившуюся с ним и почти невидимую зрителям, к финишу.

Теперь Ауриану опережал единственный всадник, прекрасный наездник из племени тенктеров, и расстояние между ними стремительно сокращалось. Однако финишная веревка была уже слишком близко. Тенктер опередил Ауриану всего на полкорпуса лошади. Разочарованные крики и вздохи сожаления вырвались из сотни глоток.

Одберт добился того, чего хотел. Он снова одержал над ней победу. Если бы ни он, награда вне всякого сомнения досталась бы Ауриане, а значит, — и ее народу. Когда она скакала по направлению к шатрам, где расположились ее соплеменники, она старательно прятала глаза, чтобы не видеть разочарования на лицах Витгерна и Ателинды, и стараясь не слышать возмущенных криков своих воинов, негодующих на богинь Судьбы. Одберт стал для нее воплощением позора, преследующего Ауриану всю жизнь; он возникал у нее на пути внезапно, словно по мановению руки злого волшебника, лишал ее покоя и тут же исчезал, оставив в душе очередную незаживающую рану.

Ауриана отчаялась в своих надеждах когда-нибудь обрести душевный покой.

«Никто никогда не докажет, что это было убийство. Хотя, конечно, они попытаются это сделать», — думал Домициан, стоя у смертного одра своего брата, Императора Тита, на родовой вилле Веспасиана в маленькой италийской деревне Реате.

Умирающего вынесли в атриум для того, чтобы императорские сановники и историк-летописец могли стать свидетелями последних слов Тита. Воздух был насыщен терпким благоуханием винограда — в эту пору осени по всей округе давили спелый виноград на вино. В атриум залетела пчела, она кружилась в потоке золотистого солнечного света, как бы маня душу умирающего с собой в далекие края, ее жужжание только подчеркивало давящую тишину, установившуюся в доме.

После смерти Веспасиана Тит правил государством два года и два месяца, неожиданно он почувствовал легкое недомогание, и дворцовые лекари настояли на том, чтобы он отправился отдохнуть в загородное поместье. Врачи были уверены, что он скоро поправится, и доложили об этом Сенату. Однако накануне вечером, неожиданно для всех, состояние здоровья Тита резко ухудшилось.

«Отныне я должен рассчитывать только на самого себя, на свою ловкость и изворотливость, — думал Домициан. — Я не удостоился любви народа, как ты, Тит, будь проклято твое имя! Я сделаю все, что велит мне долг, пусть я возбужу за это ненависть к себе. Ты, брат, проявлял всегда снисходительность и ставил любовь выше дисциплины и страха. Как всегда, все самое неприятное ты оставил мне, я должен быть суровым и непреклонным».

Домициан бросил быстрый взгляд на Марка Аррия Юлиана, который теперь занимал должность старшего судебного магистра и стоял сейчас напротив него среди высших государственных сановников. В глазах Юлиана светилось беспокойство, его ясный взор выражал нечто, похожее на грустное смирение, покорность судьбе, как у человека, который против своей воли должен вступать в бой.

«Он не может ни в чем заподозрить меня, во всяком случае, у него нет для этого никаких оснований. К тому же мое восшествие на трон явится для него самого улыбкой судьбы, потому что он отлично знает, что я намерен и дальше способствовать его продвижению по службе и осыпать его всяческими благодеяниями. Должно быть, он искренне скорбит по поводу кончины моего брата. Тем хуже для него! Я всегда считал, что он обладает лучшим вкусом, — думал Домициан, украдкой наблюдая за Марком Юлианом. — Никогда в жизни я не нуждался в нем больше, чем сейчас! Марк Аррий Юлиан, именно ты должен будешь составить мне первую речь, с которой я в качестве Императора обращусь к Сенату, когда он будет утверждать меня в этом новом статусе. Твой дар располагать к себе людей и вызывать у них любовь более удивителен, чем дар моего брата, потому что он приобрел популярность в народе уже в зрелые годы, да притом не сам по себе, а с помощью высшей власти. Твой же успех коренится исключительно в тебе самом, поэтому все твои способности должны быть поставлены мне на службу».

Внезапно правая рука Тита начала приподниматься. Домициан застыл от ужаса. «Сейчас он укажет на меня и обвинит в своей смерти!» — мелькнуло в голове у него. Но эта рука только хватала пустоту, судорожно сжимаясь и разжимаясь, как будто умирающий пытался вновь ухватить слабеющими пальцами ту огромную власть, которая недавно принадлежала ему.

Домициан много лет ждал возможности занять наконец подобающее ему место. Тит все время держал его в вынужденном безделье, не подпуская к власти, в то время как сам при отце начал занимать самые высокие посты в государстве, а затем занял и императорский трон. Домициан был уверен, что в момент кончины Императора Веспасиана Тит подделал завещание отца, чтобы самому стать следующим Императором, не допустив к власти Домициана. Ведь Тит всегда хвастался тем, что умеет подделывать почерки.

Рука Тита безвольно упала на покрывало, как будто дух мгновенно расстался с его телом, оставив после себя безжизненную оболочку. Клеомен, придворный врач, прошел мимо Домициана с серебряным подносом в руках, на котором лежали губки, смоченные в целебном отваре, чтобы проверить пульс и дыхание Тита.

— Он отошел, — произнес Клеомен, эти слова прозвучали для присутствующих, словно скорбный звон погребального колокола. Из внутренних покоев дома послышался женский плач.

Домициан закрыл глаза брату. Все присутствующие услышали цокот копыт быстро удаляющегося по проезжей дороге всадника — это гонец спешил в Рим, чтобы передать Сенату скорбную новость. Слуги начали украшать виллу кипарисами, деревьями смерти.