Чтение онлайн

— Готов поспорить, что смысл этого поступка моих соотечественников вовсе не в том, в чем ты думаешь, — отозвался Деций. — Я догадываюсь, что эта акция была предпринята потому, что ваша Веледа неустанно призывала германцев к войне, к сопротивлению Риму, в результате чего мирные доселе племена превратились в злейшего и опаснейшего врага Империи. Я назвал бы эту операцию блестящей в тактическом плане. Подумай сама: пленена всего лишь одна женщина — пусть и священная — и сразу же все орды северных племен обезоружены этим событием, приведены в полное замешательство, и это без единой капли крови — римской или варварской! Гениально! А затем совет местных колдуний избирает эту пророчицу по имени Рамис на место плененной великой Веледы. А та, наоборот, всю свою жизнь неустанно поносит всякую войну и кровопролитие. Интересно, неужели римляне заранее знали, какой эффект произведет пленение Веледы и кто такая Рамис? Если бы правительство проявляло столько же мудрости в делах в мое время, то наверняка той ужасной бойни в Британии удалось бы избежать.

— Это же страшное бедствие, а ты ведешь себя так, будто произошло нечто радостное и отрадное! Мой народ все равно не покорится и будет продолжать вести войну с Римом. Пленение Веледы означает для нас только одно: мы будем теперь бороться с Римом в одиночку — без поддержки священных сил. Рамис не в состоянии помочь нам со всеми своими загадочными советами и неясными пророчествами. А теперь ответь мне на второй вопрос: зачем римлянам понадобилось предлагать нам выкуп за сожженные деревни? Этот поступок очень несвойственен твоему народу, который никогда не испытывает сожалений и раскаяния, совершив злодеяния.

— Ты права: мой народ не привык признаваться в совершенных ошибках или преступлениях. В этом поступке я усматриваю еще один признак необычайной мудрости нового Императора — или того, кто дает ему советы. Видишь ли, у этого Веспасиана есть вздорный сынок по имени Домициан, большой завистник, который лютой ненавистью ненавидит мир. Это он распорядился уничтожить ваши деревни, пытаясь тем самым развязать большую войну, в надежде, что Рим пошлет его во главе своего войска усмирять твоих соплеменников. Но его отец, Император, не пошел на поводу у сына и отстранил его от дел. Для вас, Ауриана, было бы намного лучше, поверь мне, принять все же тот выкуп, который предлагает Рим.

— Как ты смеешь намекать на то, что мой отец неправ?

— Я вовсе не собираюсь судить его поступки, я просто говорю о том, какие последствия они будут иметь. Вы теперь обречены на бесконечную череду войн…

— Но римляне лишили нас многих плодородных земель! Что же нам теперь ложиться и умирать с голоду?

— Вам следует прежде всего научиться более эффективно вести свое земледелие или переселиться куда-нибудь в другое место, но не на юг. Вы до сих пор не имеете верного представления о мощи вашего противника. У меня самые мрачные предчувствия того, что произойдет в ближайшее время — все это миром не кончится. Не имеет значения, какая именно из противоборствующих сторон первой толкнет тот камень, который вызовет падение лавины. Мудрый человек не станет сражаться с мощной лавиной. Он попытается уйти с ее пути.

Когда отряд Аурианы находился уже недалеко от усадьбы Бальдемара, воины увидели большие знамена красного, белого и черного цветов, развевающиеся на воротах стоявших вдоль дороги подворьев. Это были цвета священного праздника Истре, которая, как утверждали жрецы, являлась дочерью луны. Воины проезжали мимо жителей деревень, распевавших песнопения в честь Истре и собиравших хворост для костров, которые вскоре разгорятся на вершинах холмов. Эти люди расчищали также дороги от грязи и прелой листвы, готовя их для праздничных шествий и плясок. На Ауриану нахлынули воспоминания детства: она припомнила, как бегала по лесу с такими же, как сама, девочками-подростками, возлагая ландыши на священные каменные изваяния, собирая вербену и маргаритки на венки и подглядывая за юношами, которые ставили силки на зайцев, необходимых для праздничного ритуала жертвоприношения. Каждый год в это время Ауриана помогала Ателинде печь печенье в виде новорожденной луны, которое ее мать затем оставляла у источников в качестве малого жертвоприношения богине Истре. Затем Ателинда готовила свои краски, ее руки были вымазаны по локоть в красный и синий цвет: она красила священные яйца, символизировавшие вечную жизнь, которые потом прятали в лесу, чтобы дети искали их. Светлая радость охватила Ауриану при этих воспоминаниях о прошлых веселых празднованиях самого великого дня в году. Ей припомнились слова Труснельды, сказанные Ауриане, когда та была еще совсем маленькой девочкой: «Радость создана для того, чтобы править миром, — весть об этом разносят по всему белому свету душистые ландыши».

Еще находясь у кромки родных полей, Ауриана расслышала звонкие крики гостей и домочадцев большой усадьбы Бальдемара. День клонился к закату, это был канун Дня Великого Жертвоприношения. Отряд Аурианы въехал в ворота, увенчанные черепом кошки, водруженном на высоком столбе, и попал прямо в разгар суматохи праздничного пира и всеобщего веселья.

Народ стекался сюда из пяти деревень, многолюдные толпы уже заполонили весь двор и большую часть ячменного поля, начинающегося сразу же за коровником. Перед домом Бальдемара были расставлены деревянные лавки и длинные дубовые столы, которые ломились от хлеба и мяса. Недалеко от столов группа соплеменников, взявшись за руки, танцевала веселый танец под звуки отбивающего бойкий ритм барабана. Бродячие певцы пели здесь же свои полные драматизма и изящества баллады, подыгрывая себе на многострунных арфах; их баллады рассказывали о великих воинах, отважных девах, гневных троллях, злобных эльфах, а еще они пели хвалебные песнопения. Около медоварни собралась шумная толпа, окружив плотным кольцом горящую телегу и воина Амгата, который заявил, что он самый сильный человек в дружине Бальдемара и может перепрыгнуть этот костер одним прыжком. У всех под ногами путались стайки испуганных цыплят, по двору летали перья, кричали дети, играя в догонялки, шныряли озорные поросята. На одном из столов подвыпивший Зигвульф пустился в безудержный пляс, держа в руке рог, наполненный хмельным медом, и распевая во всю глотку победную песнь таким дурным голосом, что ему начали подвывать собаки на псарне.

Первым Ауриану заметил именно Зигвульф и начал громко подзывать ее к себе. Тут же целая толпа устремилась к только что возвратившимся воинам, требуя, чтобы те показали им свои трофеи. Участники похода умолчали о зловещем предзнаменовании, виденном ими на вилле, потому что не хотели никому портить праздник. Деций тем временем незаметно покинул отряд, чтобы вернуться в свою хижину и продолжать играть роль смиренного раба, не навлекая подозрений ни на Ауриану, ни на себя.

Ауриана медленно направилась к дому, пробираясь сквозь плотную толпу и здороваясь с каждым встречным соплеменником. Дочери Сисинанд остановили ее, преградив дорогу, чтобы показать подруге своих новорожденных младенцев, и Ауриана внимательно вгляделась в личики детей своих двоюродных сестер, как бы проверяя, действительно ли душа несчастного Ульрика, юноши, которого она случайно убила, возродилась в одном из новорожденных сородичей, но ей не удалось узнать Ульрика ни в одном из младенцев. И тут Ауриана увидела Витгерна.

Он подбежал к ней и, оторвав от земли, поднял в воздух, затем они дружески обнялись. Вся горечь их прежних отношений давно миновала, теперь они испытывали друг к другу теплые спокойные дружеские чувства. Любовь Витгерна к Ауриане перешла постепенно в чувство сильной привязанности, которое было мало требовательно и подразумевало прежде всего надежные приятельские отношения. Однако, однажды Ауриана заметила — когда речь случайно в разговоре зашла о Деции — как в глазах Витгерна вспыхнула обида, каким-то шестым чувством Витгерн уловил, что этот раб-римлянин возбудил в ее душе более пылкие чувства, чем он сам.

К Витгерну подбежал его маленький сынишка и уцепился за ногу отца. Ребенок еще ничего не говорил, кроме своего имени, Ауриана подхватила его на руки и ласково прижала к себе. Это дитя было живым доказательством того, что пророчества Гейзара внушены не богами и потому не сбываются: жрец утверждал, что у Витгерна родится ребенок слепой на один глаз, как и сам Витгерн, и Гейзар поэтому отказался даже совершить ритуальное жертвоприношение вепря на его свадьбе. Однако ребенок родился исключительно здоровым, без всяких увечий, самим своим появлением отрицая пророческий дар ожесточенного старого жреца. За спиной Витгерна стояла его жена, Турид, бывшая рабыня, вольноотпущенница, на которой Священные Жрицы разрешили Витгерну жениться, несмотря на его физический недостаток. Женщина радостно улыбалась и выглядела веселой и довольной жизнью, ее большой живот свидетельствовал о том, что супруги ждут еще одного ребенка. Ауриана ощутила на мгновение легкую зависть. «Эта женщина заняла мое место», — подумалось ей. Ауриана позавидовала в этот момент теплу домашнего очага, семейной заботе и оседлости жизни Турид. Но в следующий же момент она осознала простую истину — она, Ауриана, не могла бы так жить. Она, должно быть, была похожа на диких лошадей, которых можно приручить лишь до определенной степени, — они не терпят долгого пребывания в стойле, им надо постоянно скакать, брать препятствия, взбираться на крутые холмы.

Ауриана передала малыша Турид, а Витгерн помог ей пробраться сквозь толпу.

— Иди и поговори со своим отцом! — громко кричал ей Витгерн, стараясь перекрыть голосом царивший вокруг шум и гам. — Он не принимает во внимание мои слова, может быть, он послушается тебя! Зачем ему ввязываться в эти проклятые состязания!

Ауриана не на шутку встревожилась: она боялась за жизнь отца, хотя этот страх был скрыт глубоко в ее душе, потому что крепкий как дуб Бальдемар казался подчас действительно бессмертным.

Они пробрались сквозь праздничную толпу, минуя пьющих и жующих соплеменников, певцов и сказителей, пройдя мимо длинного стола, на котором стояли жареные фазаны, запеченые молочные поросята, огромные головки сыра, окорока и плоские караваи ритуального хлеба с изображением крестов, магических символов возрождения, которые помогали земле обрести новую жизнь. Вокруг пирующих бегали настырные собаки, выпрашивая кости и объедки. Когда Ауриана и Витгерн огибали угол дома, девушка на мгновение заметила в глубине двора Ателинду, но расстояние между ними было слишком велико, и поэтому она не стала окликать мать. Ателинда весело смеялась какой-то шутке одного из воинов и протягивала ему рог своего лучшего меда, она всегда с удовольствием раздавала мед другим, считая его эликсиром жизни, она угощала гостей этим бодрящим напитком так же настойчиво и серьезно, как раздавала советы своим домочадцам по ведению хозяйства. Солнечные блики играли на ее серебряных украшениях, Ателинда энергично жестикулировала, общаясь с гостями. В этот момент она была похожа на грациозную плясунью и казалась Ауриане изящной, проворной, в меру игривой и ловкой. На праздниках она всегда становилась центром притяжения всех гостей, там, где она находилась, было весело, уютно, хорошо людям; Ателинда несла окружающим надежду и благодать, словно она была самой богиней Истре.