Чтение онлайн

Фланги римлян прикрывала кавалерия, а в недалеком тылу стояла наготове резервная колонна, которую почти не было видно из-за тени от высоких рябин, казавшихся черными в предрассветных сумерках.

От этого зрелища у одних сердце ушло в пятки, а у других, наоборот, стало работать с удвоенной энергией. Кто-то хладнокровно и не спеша взялся за оружие, а кто-то побежал, сорвавшись с места и спотыкаясь о кухонную утварь, дрова и разбросанные вокруг обглоданные кости. Дружно завыли, захныкали дети. Часть воинов, не ожидая в будущем ничего хорошего, принялась поглощать неприкосновенные запасы пищи. Им хотелось в последний раз наесться досыта, чтобы не умирать на голодный желудок. Но таких было меньшинство. Остальные вряд ли были способны проглотить хотя бы ложку жидкой каши и совершенно не обращали внимания на то, как их долю поедают другие.

Ателинда отдала Ауриане засохшую краюху просяного хлеба. Та взяла ее, чтобы не обидеть мать, и незаметно спрятала в складках своего плаща.

Уже были наготове лоханки, корыта, глиняные сосуды, наполненные кипятком и расплавленной смолой. Пора было нести их на стены, чтобы обрушить на головы врагов. Зигвульф приказал раздать весь запас копий. Ауриана распорядилась, чтобы женщины, имевшие навык в военном деле, собирали камни любой величины и складывали их в кучи вдоль частокола. Эти кучи напоминали ей надгробные пирамиды.

Все это время она не спускала глаз с часовых, которые в случае движения римлян должны были затрубить в рога.

Она разыскала Зигвульфа, и вместе они отобрали из своих воинов самых искусных копьеметателей и разместили их за частоколом. Смола и кипяток уже были на стенах. Основная масса защитников крепости, которых было около четырех тысяч, расположилась на площадках для метания копий и была резервом для замены павших. Эти люди скорее смахивали на привидения — изможденные и одетые в лохмотья.

Затем Ауриана оседлала Беринхарда и проехала на нем по периметру крепости, высматривая наиболее уязвимые места. Ее душу терзали невыносимые страдания, переходящие порой в гнев, помутняющий рассудок, иногда ее покидало чувство реальности, которая таяла, словно дым, уступая место мечтам. У нее появлялось чувство, что все происходящее — сказка. Она словно находилась у костра, у главного очага племени и была в плену образов, навеянных услышанной легендой. Может быть, за стенами и не легион вовсе, а какой-нибудь мираж, плод воображения человека, пережившего трагедию.

Стена уже была густо усеяна воинами, стоявшими плечом к плечу. Порывы ветра ударяли им в лица, их коричневые плащи торжественно развевались по ветру. Лучники стояли между копьеносцами, держа наготове луки с просмоленными стрелами.

Проезжая между двумя обвалившимися колодцами у восточной стены, Ауриана заметила приближающегося к ней человека, который прежде ей не встречался. Очевидно, это был музыкант — на одном плече у него висела хорошо отполированная лира с красивым, причудливым орнаментом, изображавшим змей в винограднике. Этот человек схватил Беринхарда за уздцы и уставился на Ауриану смелым, но почтительным взглядом. Его вполне можно было причислить к юным героям, настолько привлекательным был его облик, выражавший молодость и силу, если бы не лицо — слишком удлиненное и худое. Поражали его глаза — они светились, как у совы. Казалось, что он смотрел в обе стороны сразу.

— Кто ты и что здесь делаешь? — резким тоном спросила Ауриана.

— Я — Иота, величайший песенник всех времен. Прибыл от двора короля Кромера, над которым ты одержала славную победу, да будет прославлено твое имя!

Эта похвала почти не тронула ее, потому что была слишком примитивной. Она часто слышала подобную лесть от бойких на язык чужестранных путешественников.

— Для своего посещения ты выбрал не самое удачное время. Мы имеем дело с врагом, который не отличается уважением к благородным музыкантам. Из тебя сделают раба.

— Или убьют, что не менее вероятно. Но я пришел сюда, чтобы увидеть твое лицо, Ауриана, прежде чем меня настигнет смерть.

Эти слова застали ее врасплох. Не так часто ей приходилось встречать такое проявление высочайшего уважения, которого она удостоилась среди соседних племен. Скорее всего, даже победу Зигвульфа приписывают ее военной удаче.

Но в голове у нее, было совсем другое. Ей хотелось сказать: «Посмотри на смертную, поверженную в прах. Наверняка мой вид рассеет все твое восхищение мной. Сегодня меня ждет одинокая смерть вдали от моего ребенка. Это крушение всех моих планов и надежд»

Но этот человек, казалось, видел лишь былое величие.

— Ты оказываешь мне большую честь, чем я заслуживаю, — ответила она, почувствовав некоторую неловкость, а затем добавила с улыбкой. — Если мне суждено жить в твоих песнях, то ты должен сам остаться в живых. Уходи сейчас же и спрячься в колодце за навозной кучей.

Она тронула коня, но Иота не пошевелился. Его пристальный неподвижный взгляд обжигал ей спину Ауриана обернулась.

— Иота! Берегись почитания других, это обман разума. Когда ты будешь петь свои песни, не забывай об этих, кто не сбежал от смерти.

И она указала на свое жалкое войско. Иота кивнул, не сводя с нее глаз.

Ауриана проехала мимо плетеной клетки с двумя живыми еще заложниками и отдала им просяной хлеб, который не лез ей в горло. Постояв около клетки, она увидела, как эти трибуны, приняв хлеб без малейших признаков благодарности, разделили его между собой и съели. Она как бы говорила им своим взглядом: «Вот так я обращаюсь со своими врагами». Один из них уставился на нее в ответ. Он был закутан с головой в попону, и лишь два уголька глаз светились из этой серой, бесформенной массы. Своим немигающим взглядом это существо больше напоминало ящерицу. Ей было понятно, что этот римлянин считал такой поступок проявлением благоразумия, а не добродетели, желания, чтобы они заступились за нее, когда она окажется во власти его товарищей по оружию.

Чуть позже Ауриана проехала перед воинами и спешилась рядом с Гринигом, который уже начал ритуал освящения войска перед битвой. После того, как Гриниг окунул церемониальное копье в котел с кровью коня и, обратив его к Водану, начертил в воздухе знак победы, Ауриана разорвала кожаный мешочек, содержащий в себе пепел белой коровы и кота, принесенных ею в жертву осенью. Вознося молитву Фрие, она стала бросать пепел по ветру, осыпая им войско.

— Сюда скачет какой-то всадник! — прозвучал с палисада голос Зигвульфа.

Ауриана взобралась на стену. В самом деле, от плотной массы легиона отделился всадник и поскакал к крепости. Когда он приблизился, все узнали Сигго, дальнего родственника Зигвульфа. Этот Сигго попал в плен четыре года назад и служил теперь во вспомогательной кавалерии Восьмого легиона Августа.

Воины на стене хмуро приветствовали Сигго, который уже подскакал к стене и остановился внизу под ними. Ауриана услышала, как Зигвульф презрительно отозвался о «глупом петушке, который променял свою честь на коня в крысиной сбруе».