Чтение онлайн

В полдень звонкий голос труб возвестил, что настало время состязаний между людьми. Стражники вернулись и начали десятками выводить новичков. Целадон объяснил Ауриане, что для затравки будут проведены несколько поединков между неизвестными гладиаторами, а затем начнется массовая сцена, имитирующая сражение. Весь день отдельные схватки будут перемежаться имитациями битв Хаттской войны. Это было необходимо, чтобы для каждой сценки менялись декорации. Из многого, что сообщил в этот день Целадон, в памяти Аурианы почему-то отпечатался только один факт. Оказывается, неподалеку от Рима жили люди, чьим единственным занятием было выращивание деревьев для этих декораций. Этот народ не переставал изумлять Ауриану своими странными обычаями.

Когда начался первый поединок, и пролилась человеческая кровь, толпу словно подменили. До этого, глядя на зверей, она выражала свое отношение к происходящему разрозненными и не очень энергичными выкриками. Теперь же над Колизеем раздавался слитный могучий рев, который, казалось, исходил из одной утробы.

Время остановилось. В криках толпы чувствовалось явное раздражение и злоба. Когда на арену увели Коньярика и Торгильда, их уход был до обидного будничным. Ему явно не сопутствовала торжественность, которую Ауриана привыкла связывать в своих ощущениях с началом битвы. Точно так же они могли выйти на улицу, чтобы встретить скот с пастбища и загнать его в хлев. Ауриана попыталась воспроизвести в уме ритуал Огня, но растущее возбуждение толпы мешало сосредоточиться. Ей было знакомо состояние толпы, которая была до предела чем-нибудь наэлектризована. Именно в таком состоянии находились зрители в Колизее, возмущенные тем, что им подсунули второсортную дребедень, а не настоящих гладиаторов, отличающихся свирепостью.

Ауриана частенько оказывалась у себя на родине перед такой толпой, но ей всегда удавалось поладить с людьми. Это стоило огромного нервного напряжения, потому что она хорошо знала, насколько непредсказуемым могло быть поведение большой массы людей. А при таком скоплении народа взрыв недовольства представлял особую опасность.

Ауриана прислушалась к разговору стражников, с волнением пытаясь узнать судьбу Коньярика и Торгильда. Но те упоминали только о том, что первая дюжина боев между сарматками из школы Клавдия была встречена градом гнилой репы.

Целадон перед своим поединком удивил Ауриану. Перед тем, как его увели, он подошел к ней и горячо обнял, приподняв в воздух.

— Если я не вернусь, Ауриана, — сказал он напоследок, — подойди к Баграту, когда любопытство снова одолеет тебя. Он когда-то служил в одном богатом доме поваром и знает этот город не хуже, чем блоха знает шкуру собаки, на которой она живет. Он человек покладистый, и твои постоянные вопросы его не будут раздражать.

— Целадон! Береги себя! — печально сказала Ауриана, когда стражники растащили их и повели добродушного силача к выходу из павильона. Прошло четверть часа. Стражники вернулись и отобрали еще десять мужчин. К этой группе они присоединили и Ауриану. Она вдруг почувствовала себя растерянной, словно пугливая лошадь перед препятствием.

«Я не готова! Это скопище зрителей — все равно, что огромный, прожорливый зверь, разинувший свою пасть. Они настроены сегодня очень злобно и никого не пощадят. А что если я одержу победу, и толпа потребует прикончить побежденного? Целадон откуда-то узнал, что этот человек, Персей, сам продал себя в гладиаторы, чтобы спасти свою семью от голодной смерти. Я не могу убить невинного человека. Добром для меня этот день не кончится».

Десятку гладиаторов, среди которых находилась и Ауриана, привели в помещение, расположенное рядом с арсеналом. Две старухи свирепой наружности начали готовить ее. У одной были водянистые глаза и руки в бородавках, а у другой — постоянно беззвучно шамкающий рот без зубов. Их высохшие руки ползали по ее телу словно клешни раков, затягивая наголенник на левой ноге и кожаный нарукавник на правой руке. Волосы Аурианы стянули на затылке и завязали небольшим узлом. Их следовало убрать под шлем, иначе кончик меча мог зацепить выбившийся локон и снять с нее скальп. Затем они натянули на нее кожаную тунику и надели на плечи тяжелый шерстяной плащ темно-красного цвета.

За ее спиной послышался скрип колес. Служители поспешно вкатили тачки с наваленным на них окровавленным снаряжением, которое было снято с убитых. Однако Ауриана не заметила этого, как, впрочем, и всего, что в этот момент происходило вокруг. Весь живой мир, казалось, отступил далеко-далеко и сжался в маленький комочек. Она почувствовала, как ее тело расслабилось и стало легким, почти невесомым, словно душа стала воспарять на небо.

Вскоре пришел Эрато в сопровождении помощника и писца. Увидев ее, он был поражен настолько, что некоторое время просто стоял и глазел на нее. Туго стянутые волосы придавали Ауриане отрешенный и отважный вид. Она олицетворяла собой решимость и боевой дух. Эрато смущенно вспомнил о том вечере, когда она мощным и неотразимым ударом повергла его наземь. Опять у него было ощущение, что это не простая женщина, а посланница судьбы, которая, сделав свое дело, исчезнет, не оставив следа. С трудом избавился он от этого наваждения. Все эти рассуждения о волшебных превращениях и чарах были уделом легковерных и впечатлительных, он же полагался лишь на смелость, быстроту и точность движений.

— Дай посмотреть на твои запястья, — нетерпеливо произнес Эрато. — Неплохо! А теперь скажи, что обозначает этот сигнал?

Он быстро повторил с ней всю серию условных сигналов, которые подавались руками. Затем он приказал писцу и помощнику оставить их наедине. Ауриана видела, что Эрато был несколько смущен, словно совершал что-то предосудительное. Он подошел к ней поближе.

— Ауриана, — сказал он совсем тихо, почти неслышно, — некоторые люди приняли меня за выжившего из ума идиота, узнав о том, что я сделал большие ставки на твою победу. И все-таки некоторые влиятельные лица решили положиться на мое мнение, тоже поставив на тебя весьма экстравагантные суммы. На карту поставлены моя репутация и положение. Один из этих алчных проходимцев — императорский казначей Музоний Гета. Этот жирный боров не задумается перерезать мне глотку, если лишится своего миллиона сестерций. Спаси меня от него, Ауриана, и когда все кончится, я сделаю для тебя все, что смогу, все, что только будет в моих силах.

Ауриана недоверчиво посмотрела на префекта. Неужели этот грозный боец, чья слава в свое время затмевала все, зависит теперь от ее боевого искусства? Очевидно, и его не миновало искушение продать подороже сведения, которыми располагал лишь он. Она была неизвестным гладиатором-новичком, и шансы на ее победу расценивались не выше, чем один к десяти. Но зачем он говорит ей все это? Разве ее собственного желания выжить недостаточно? Наверное, у него от переживаний зашел ум за разум.

— Все, что угодно? — переспросила она, с трудом сдерживая улыбку. — Я хочу, чтобы ты дожил до того дня, когда ты будешь раскаиваться в своем опрометчивом обещании.

— В разумных пределах, ты, хитрая лиса! Не хватало еще, чтобы ты потребовала ежедневных горячих ванн для каждого своего соплеменника или…

— Я знаю, о чем просить. А сейчас прошу уйти, а то твоя суетливость заразит и меня.

— И почему талантливые так чувствительны? — проговорил, ухмыляясь, Эрато. — Как-никак этим заведением управляю я, моя обидчивая принцесса. А теперь шагай впереди меня в арсенал и следи за своим плащом, так как он слишком длинный. Если ты зацепишься им за что-нибудь и сломаешь шею, упав с лестницы, мы потеряем все.

Роскошная ложа Домициана была похожа, скорее, на его спальню. Она находилась в самом центре одного из овалов эллипса, образующего арену, и выходила прямо к барьеру. Места в Колизее были распределены таким образом, что обзор арены улучшался по мере повышения ранга зрителей. Вид из императорской ложи был, разумеется, вне конкуренции. Для этого убрали одну из опор каркаса, на который натягивалось парусиновое покрывало. Теперь Домициану казалось, что все драмы жизни и смерти разыгрываются для него одного. Ложа была полностью изолирована от остального амфитеатра. Обычно двойной занавес из прозрачного и непрозрачного шелка, прошитого золотыми нитками защищал Императора от не в меру любопытных взоров черни, но в этот день он приказал не задергивать полог, чтобы дать возможность своим подданным полюбоваться своей августейшей персоной. Этот широкий, как ему казалось, жест должен был благотворно повлиять на враждебно настроенный плебс.

Домициан сидел, глубоко погрузившись в кресло, выложенное очень мягкими подушками из лебяжьего пуха. Это кресло было настоящим произведением искусства. Оно было изготовлено египетскими мастерами из кедрового дерева и слоновой кости. Подставка для ног стояла на красивом полу из блестящих порфировых плиток, уложенных в шахматном порядке с чередующимися бледно-розовыми и темно-зелеными диагоналями. За спиной Императора стоял Кариний, готовый по мановению его руки подать серебряный кубок с тончайшим фалернским вином, охлажденным в снегу. Группа музыкантов играла на свирелях и китарах, пытаясь своей музыкой изобразить журчание ручья. В последнее время Домициан перестал корчить из себя аскета, презирающего роскошь. Его больше не беспокоило, что люди могут подумать, будто он — изнеженный и сибаритствующий вождь, предпочитающий развлечения тяжким ратным трудам. Теперь он редко ходил своими ногами, передвигаясь большей частью в носилках. Его тело начало жиреть, как у старого коня, выпущенного на вольный выпас в тучных лугах. Он сидел неподвижно и изображал императорскую величавость, но взгляд его бегал по трибунам в поисках признаков неповиновения и выдавал крайнее беспокойство.