Чтение онлайн

Она говорила долго. О том, что все ученицы для нее – как дочери. Что их боль – это и ее боль тоже. Что она желает каждому из детей только лишь добра. Чарующий голос Лейры обволакивал, успокаивал, дарил утешение… Альта была совершенно не в состоянии ни о чем думать, кроме как об этом голосе, кроме как о ласке, что слышалась в нем. И потом, когда Попечительница вытерла ей слезы, прикоснулась губами к макушке и отпустила, пожелав скорейшего выздоровления, она уже искренне верила, что Лейра Лон – само воплощение любви и доброты. Воспоминания о мальчишке, забитом плетьми до смерти, о Лиле, чья кожа была изорвана ударами палача, о собственной ране, которую мяли чуткие пальцы, ее больше не посещали.

А Лейра еще несколько мгновений смотрела на закрывшуюся дверь, а затем тряхнула головой, словно сбрасывая маску материнской заботы. Да, эта беседа была не первой. И не последней. Время от времени в школе появлялись подобные прекраснодушные соплячки и сопляки, не желающие понять, что Орден хочет видеть в своих рядах не безвольных добрячков, но воинов. А воин должен уметь нанести удар без жалости и сомнений. А еще лучше – удар упреждающий. В общем-то большая часть того, что она говорила Альте, соответствовала действительности. Этот урок был дан не только Лиле, но и самой Альте. Вздорная баронская дочка нуждалась в убедительном доказательстве того, что Орден не позволит распрей между своими – кроме случаев, особо оговоренных законами. А излишне доброй сироте нужно было осознать – если ты проявляешь непозволительную жалость к врагу, эта жалость вполне может обернуться твоей болью.

Сама Лейра давно постигла эту науку. Бывало – и на собственной шкуре.

Что ж, со временем девчонка осознает, что действия Попечительницы были единственно верными. Лиле Фемис не повредит немного смирения, а Альте Глас просто необходима капелька жесткости.

– А что это такое?

Я застал Дрогана в Зале Мира. Он еще не освоился в замке, а потому ему было сложно найти нужное помещение. Коридоры этой проклятой башни часто ведут не туда, куда хочется, и, чтобы найти верный путь, приходится учиться бороться с замком, бороться и побеждать. Когда-нибудь Дроган тоже научится делать это… или я очень быстро лишусь собеседника.

Торговец стоял у огромного стола, занимавшего почти половину просторного зала. На всей огромной поверхности были в беспорядке разбросаны горы с белоснежными шапками, лужи озер, тонкие голубые полоски рек и серо-желтые – дорог, мелкие зеленые ковры лесов… То там, то здесь виднелись крошечные здания, местами – одинокие, совсем маленькие, местами – объединившиеся в большие поселения, а то и в настоящие города, окруженные крепостными стенами.

– Это мир Эммера.

– Да? Кажется, я узнаю… невероятно, увидеть землю с высоты птичьего полета… А это? Люди?

Он протянул палец, намереваясь коснуться крошечного города, и вдруг с испугом отдернул руку.

Я рассмеялся.

– Неужели ты веришь, что, если тронешь эту стену, рухнет реальная крепость Торнгарт?

– Признаться, именно об этом я и подумал…

Мне показалось, или торговец смутился?

– Это всего лишь отражение реальности. Если ты пнешь стол, в Эммере не случится землетрясения. Зато мы можем наблюдать за миром.

– То есть ты хочешь сказать, что все это – на самом деле?

– Конечно, – кивнул я, проводя над столом рукой.

Покрытие столешницы тут же сменилось, теперь на ней были южные пустыни, плавно перетекающие в относительно небольшой зеленый клочок Кинтары.

– В этом году южане отправили немало караванов, – заметил я.

– Верно, – согласился купец. – И все с оружием… шелка упали в цене, зато сталь идет нарасхват.

– Грядет что-то серьезное?

– До меня доходили слухи, – пожал плечами Дроган. – Но ничего внятного. Гуран снова бряцает оружием, в храмах Эмнаура с особым рвением славят темного бога, а император Унгарт Седьмой негласно скупает клинки и доспехи. Сейчас хорошее время для торговли…

В его последних словах послышалось искреннее сожаление.

– Ты ведь из Инталии, Дроган, – я удивленно посмотрел на купца, – неужели ты готов был продавать оружие потенциальному врагу?

– Что есть враг? – пожал он плечами. – Они продают нам продовольствие, мы им – оружие. Война может и не случиться, а упускать хороший момент для торговли глупо.

Я смотрел на Дрогана с легким ощущением грусти. Конечно, у торговцев иные жизненные принципы, существенно отличающиеся от тех, что были приняты когда-то в Алом Пути. Интересно, алые маги остались верны своему великому пути или тоже все больше и больше склоняются к меркантилизму, к подлости, к предательству?

– Это одно из немногих удовольствий, которые мне остаются, – пояснил я, жестом приказывая карте вновь вернуть изображение Инталии. – Отсюда, из Высокого замка, я могу видеть то, что делается в мире. Правда, только достаточно глобальные события – передвижения армий и больших караванов, появление новых городов и сел. Или их разрушение. Посмотрим, что произойдет в будущем… быть может, мы станем свидетелями больших потрясений.

– А я смогу… управлять этим волшебным столом?

– Со временем, – кивнул я. – Постепенно замок начинает признавать чужака, позволять ему все больше и больше. Наберись терпения, и он откроет тебе почти все свои тайны.

– Почти, – усмехнулся он понимающе.

– Вот именно. Кроме тайны, как выйти из его стен.

Святитель умер.

Метиус арГеммит превзошел самого себя. Год жизни, обещанный им старику, превратился почти в три, но даже мастерству величайшего целителя Ордена имелись пределы. В последние месяцы Орфин практически не покидал своих покоев, не мог передвигаться без помощи телохранителей, окончательно перестал есть – его насильно кормили жидкой кашицей, в которой нормальной еды было куда меньше, чем целебных трав. Уже находясь на пороге смерти, он призвал к себе Метиуса, долго силился что-то сказать, но так и не сумел выдавить из себя ни одного внятного слова. Наутро его не стало.

По всей Инталии был объявлен траур. В святилищах Эми-ала возносились молитвы, биографы Аллендера Орфина систематизировали сведения, накопленные за долгие десятилетия его правления, – каждый стремился стать именно тем, чья подборка будет принята в сложной и запутанной процедуре причисления Орфина к лику святых.

Все, что вызывало улыбки и смех, оказалось под запретом. Особым указом на период траура были запрещены выступления бродячих артистов. Исключения, разумеется, были, но коснулись они лишь певцов – только песни им разрешалось петь исключительно печальные или героические. Никакой фривольности, никаких шуток… ослушника ждали плети. С целью соблюдения некоего подобия справедливости комедиантам, оставшимся на время без работы, выплачивалась кое-какая компенсация, достаточная, чтобы свести концы с концами в это тяжелое время.